Другая ветвь - Вун-Сун Еспер - Страница 49

Я больше не смогу прятаться».

48

В конце года Ингеборг увольняют из булочной придворного пекаря Ольсена. Ей не объясняют причину, а она ни о чем не спрашивает, но, когда идет по Фредериксберггаде с зарплатой в переднике и хлебом под мышкой, она замечает, что начала ходить, как Сань, — медленнее, с более прямой спиной и поднятой головой. Еще она замечает, что за ней бежит Генриетта.

Генриетта, которая так долго неодобрительно поджимала губы и держалась замкнутой!

Ингеборг подозревает, что это она выбалтывала покупателям все подробности ее личной жизни. Теперь на лице Генриетты обеспокоенное и сочувственное выражение.

— Как это ужасно! Что ты теперь будешь делать?

— Пойду домой к Саню, — пожимает Ингеборг плечами.

— Но что ты будешь делать?

Ингеборг смотрит на мокрую от дождя улицу. Кучка рабочих закатывает бочки в подвал. Бочки угрожающе грохочут. Она нисколько не злится. Ей хочется поскорее уйти от Генриетты, но она уже не та, прежняя, неуверенная в себе Ингеборг, которая пряталась в уборной. Кажется, она и правда переняла часть его спокойствия и достоинства, хотя глубоко внутри она, конечно, знает, насколько они разные.

— Думаю, мы будем пить чай, — отвечает она. — Сань — мастер заваривать чай.

Генриетта вздыхает. Вздох звучит искренне, словно на этот раз вытащили не ее жребий.

— Он похож на женщину? — спрашивает она.

Ингеборг всматривается в лицо Генриетты, но не видит в нем ничего, кроме живого интереса.

— Ты спрашиваешь, потому что у него косичка и он ходит в халате?

— Нет, — отвечает Генриетта. — Потому что ты как мужчина, Ингеборг. Мужчины выдумывают истории и придерживаются их. Ты выдумала себе историю и продолжаешь рассказывать ее снова и снова, несмотря ни на что, как будто веришь, что в конце концов она станет правдой.

Сань делает все медленно. Ходит медленно. Готовит медленно. Ест медленно. Заваривает чай медленно. Пьет чай медленно. Говорит медленно. Моется медленно, сидя на корточках перед эмалированным тазом с горячей водой, от которой идет пар.

Ингеборг обожает подсматривать за ним, когда он моется. Он все проделывает вроде бы небрежно, с отсутствующим выражением на лице, но в то же время с осознанной систематичностью. Он моет голову так, как кот вылизывает свою шерсть или как скульптор полирует статую. Методичные выверенные движения, и в то же время совершенно бездумные. Он многократно проводит щеткой по волосам от лба к шее и обратно, наклонив голову. Потом справа налево и слева направо. Сто шестьдесят восемь движений щеткой, потому что это число приносит удачу. Он худой, но не костлявый и не угловатый. Кажется, будто он отлит из золотого слитка и останется таким на веки вечные.

Ингеборг рада, что сама лежит под одеялом. Она подтянула его до самого подбородка, а поверх одеяла накинула плед. Куда ей до Саня. Все в ней кажется случайным: случайно собранная кучка костей, мышц и кожи. Слишком короткие ноги, толстые и кривые пальцы на ступнях, толстые коленные чашечки, грубые ладони, широкие бедра, куполообразный пупок, выступающие ключицы и торчащие вперед груди. Плотно сбитое деревенское тело, лишенное гармонии. Несовершенное. И все же никогда раньше она не была ближе к принятию своего тела, чем теперь, когда она рядом с Санем. Словно возражая ее унизительным оценкам, плоть собирается в более-менее самостоятельное целое, и она прекрасно знает, что именно скрепляет все его части, — желание.

Обнаженный Сань садится на корточки перец печкой и бросает на угли несколько досок от разобранного ящика для фруктов. Потом ложится рядом с ней, откидывая через плечо свои черные блестящие волосы, — подальше от нее, потому что они мокрые. На его горле белеет тонкая черточка шрама, оставшегося с того летнего вечера, когда они встретились у заброшенного сада. Он помогал ей перелезть через ограду и поцарапался. Ингеборг лежит на матрасе и радуется мысли, что она единственная в Копенгагене, да что там — в целом мире, кто знает, откуда у него этот шрам. Она проводит кончиком пальца по белой черточке.

— Почему я не могу открыть ресторан?

Ингеборг потеряла работу, а он спрашивает и спрашивает. Задает вопрос, как ребенок, и в ответ она просто целует его шею. Ну и ладно, в других вещах он на сто лет старше ее. Сань закуривает сигарету, а Ингеборг удивляется самой себе.

По дороге домой из булочной она остановилась у подвальной лавочки недалеко от канала Нюхавн и купила две бутылки самого дешевого шнапса. Теперь она снова наполняет две рюмки, стоящие у матраса. Последние два дня дует сильный ветер. Изо всех щелей в их подвальной комнатушке тянет. Они лежат и прислушиваются к шуму ветра, к чьим-то крикам, к грохоту повозок, позвякиванию упряжи и стуку лошадиных копыт. Они пьют шнапс.

В носу свербит, когда Ингеборг подносит рюмку ко рту, но она больше не чувствует вкуса шнапса, только ощущает мягкое скольжение алкоголя по гортани. На мгновение желудок сжимается и его режет от голода, словно капризный орган ожидал чего-то иного, чем алкоголь, но потом горячий покой растекается от желудка вниз, до пальцев на ногах, и вверх, через грудь до горла. Рука отставляет рюмку, тело поворачивается и ложится поверх Саня. Ингеборг чувствует безмятежность. Они движутся грациозно, как безупречное цельное существо.

Вчера утром ее разбудила продавщица креветок: шла по улице и кричала о креветках на продажу. Ингеборг охватила паника, сердце колотилось, как у крольчонка, потому что впервые в своей жизни она не работала, когда работали другие. Этот страх преследовал ее с самого детства. Пять минут без работы, и она кончит как та бездомная женщина с обвисшим веком. Но тут Сань положил руку на ее левую грудь, и она восприняла это как благословение. Ей тут же стало совершенно все равно. Она победно улыбнулась в потолок. Было какое-то головокружительное счастье в том, чтобы не быть частью кипящей снаружи жизни.

Она все еще улыбалась, когда чуть позже он рисовал ее. Обнаженную, в стиле европейского портрета. Сама она была в восторге от рисунка, но Сань не был удовлетворен. К ее разочарованию, он выбросил листок в печку и убрал писчие принадлежности. Ингеборг снова поцеловала его в шею. Уже пять дней они выходили на улицу только для того, чтобы справить нужду или набрать воды во дворе. Они пьют чай и шнапс, едят сухой хлеб и маленькие сморщенные яблоки, они лежат в постели, переплетаясь друг с другом.

Ингеборг просыпается под одеялом и пледом Саня. Сам он спит, укрывшись халатом. Наверное, она мерзла, и он накинул на нее свой плед, чтобы она согрелась. Она лежит и слушает звон церковных колоколов.

«Чего стоит любовь, если за нее не платить? — думает Ингеборг. — Тогда она — просто милостыня».

Сань просыпается и заваривает чай. Они вместе пьют его в постели, приправив остатками шнапса. Ингеборг протягивает голубую кружку Саню, держа ее обеими руками.

— Это для твоего же блага, — говорит она. Так все говорят: «Мы делаем это ради тебя». Она думает, что люди не всегда озвучивают то, что хотят высказать. Нужно тренироваться, чтобы слышать, что они действительно хотят сказать.

Сань протягивает ей свою кружку. Она шевелит пальцами ног под одеялом.

— Я изменилась? — спрашивает она.

— Да.

Больше Сань ничего не говорит, а она не решается спрашивать.

— Но ты никогда не изменишься, — говорит она.

— Я тоже меняюсь, — возражает он. — Потому что ты становишься красивее с каждым днем.

Ингеборг смотрит на карту из темных потеков на потолке и сглатывает.

— Но какими мы запомним нас самих? Тех, что сейчас лежат тут?

Ингеборг кажется, что ее голос звучит слабо и тихо, будто она уже начала отдаляться от настоящего момента. Она касается Саня, и тот наконец отвечает:

— Мы будем рекой, которая все еще течет.

Ингеборг запрокидывает голову, осушает кружку и слышит, как позвякивает пустая бутылка из-под шнапса, катясь по полу подвала.