Другая ветвь - Вун-Сун Еспер - Страница 72

— Что сказал этот человек?

Ингеборг останавливается на мгновение и окидывает взглядом Данмарксгаде во Фредериксхавне.

— Он сказал, что мы красивая пара, — говорит она и берет Саня за руку.

72

Во время приема в ратуше Сань приложил столько усилий, чтобы подавить кашель, что теперь у него горят легкие и носоглотка. Он ненавидит подобные помещения. Кабинеты, залы для совещаний, комнаты для консультаций. Помещения, созданные с единственной целью: применять и демонстрировать власть. Это чувство зародилось в нем давно, как теперь кажется — в юности, когда он напрасно стучался в двери бесконечных кабинетов в Кантоне, чтобы узнать о судьбе отца и брата. Сань чуть не упал в обморок от напряжения прямо в ратуше Фредериксхавна, но ему удалось сдержать кашель.

Теперь он женатый мужчина. Он курит в тени дерева, стоя спиной к дому, где живет врач. Ингеборг договорилась о консультации для него, но ее здесь нет. Оге приболел, и она осталась дома с детьми. Услуги врача дорого стоят, а у них нет денег, хоть они и не бедствуют, как той зимой в Копенгагене, когда на одеяле намерзал иней, а они питались полусгнившими отбросами, что таскала для них Ингеборг. Сань официант, Ингеборг работает на кухне, они живут при гостинице «Дания», но их единственный доход — это чаевые, которые порой перепадают Саню. Но даже если бы у него из живота вываливались кишки, Сань ни за что добровольно не зашел бы в приемную европейского врача. Он чувствует отвращение, граничащие с ненавистью к себе, при мысли о том случае, когда его отвезли в больницу в Копенгагене и там осмотрели, включая все отверстия, как какое-нибудь животное. Но Ингеборг уговорила его. Она проследила за ним однажды ночью, когда он встал, чтобы прокашляться. Часами он лежит в темноте, и ему кажется, будто грудь обхватывает железный обруч, мешающий ему вздохнуть. Когда он, согнувшись, стоит во дворе, Ингеборг кладет руку ему на спину и требует пообещать, что он пойдет к врачу.

Сань выкуривает еще одну сигарету, раздумывая, сколько времени может занять консультация у датского врача. Потому что он не собирается заходить в дом. Он придумывает, что бы соврать Ингеборг. Что якобы сказал ему врач, как все прошло. Врач сказал, что него все хорошо. Назначил побольше горячего чаю и прогулки на свежем воздухе. Сказал, что у него, Саня, богатырское здоровье.

Двое ребятишек пробегают мимо по другой стороне улицы, но застывают при виде китайца в тени дерева, молча разинув рты от удивления. Девочка выше мальчика, вероятно, старшая сестра. Сань коротко кивает, но не двигается с места. Мальчишка неуверенно смеется, девочка хихикает в шаге за его спиной. Затем мальчик набирается смелости и кричит что-то, чего Сань не понимает. Голос у него тонкий и звонкий, мальчик прыгает на месте, словно они с сестрой играют в какую-то игру. Девочка смеется, придерживая свой чепчик одной рукой, готовая сорваться с места и удрать. Сань не знает, почему дети обращаются к нему: хотят ли они чего-то от него или просто кричат, как на бездомного пса. Но вот девочка говорит что-то мальчику и они уходят.

Когда дети исчезают из виду, Сань осознает, что у него слезы на глазах. Он не чувствует боли, когда растирает ногой окурок сигареты у узловатых корней дерева. Но его охватывает странная грусть, от которой хочется улыбаться, и вместо того чтобы, как собирался, отправиться на долгую прогулку по порту и вдоль променада на молу, он разворачивается и идет к двери врача.

Сань одет в европейский костюм, который он учится носить, словно тяжелый доспех. Господин Мариус Кристенсен настаивает на том, чтобы Сань надевал китайскую одежду, когда обслуживает гостей в ресторане «Дании», но сейчас он не на работе. Врач смотрит на Саня поверх очков, сидящих на носу. Движением руки он просит снять пиджак, жилет и рубашку. Мужчина средних лет с мягким широкоскулым лицом и венцом белых волос над ушами. Консультация занимает меньше времени, чем боялся Сань. Врач обследует его уши, просит открыть рот и долго изучает горло. На стене за лысой макушкой висит картина с трехмачтовым парусником в шторм. Волны зеленые с белыми гребешками, и борт судна выше форштевня, так что мачты лежат под опасным косым углом. Врач делает Саню знак, чтобы он приподнял косичку: собирается послушать легкие и обследовать спину. Потом осторожно надавливает ему на живот.

Сань вспоминает свои первые осень и зиму в Дании: ему казалось, будто он никогда не сможет снова согреться. Но он вспоминает и те ночи, когда он лежал, тесно прижавшись к Ингеборг, в холодном прогнившем домишке на заднем дворе или в подвальной комнате, и как их обоих согревала мысль о том, что они сами выбрали, как им жить. Он думает об Ингеборг, Оге и Соне, ждущих его в комнате гостиницы, и следует указаниям врача. Сань чувствует раздражение и нетерпение доктора, когда тому в третий раз приходится повторить свои слова. Он выпрямляется и пробует снова. Врач ворчит:

— Я же сказал: дышите глубоко.

— Это я и делаю.

Сань хочет забыть о деньгах и купить торт, который он принесет домой и который они съедят все вместе. Его мучения наконец закончились, и жизнь продолжается. Он вспоминает, как когда-то обошел все булочные в Копенгагене в поисках Ингеборг. Как он метался от одной вывески к другой. Ему кажется, будто это было не просто в другой жизни — скорее, все это делала ранняя версия Саня Вун Суна.

Большое количество мужчин заставляет Саня обернуться. Они появляются из боковых улочек и переулков; Сань видит шляпы, кепки и мужские спины, движущиеся в одном направлении.

Когда Сань доходит до площади Нюторв, там уже собралась целая толпа. Толпа мужчин. Ни одной женщины и очень мало детей; дети с нетерпением и любопытством переминаются за спинами собравшихся. Сань догадывается, что это мероприятие, связанное с выборами. На площади поставили накрытую тканью трибуну, Даннеброг — датский флаг — развевается на высоком белом флагштоке, серо-белые облака мчатся по бледному небу, словно стадо испуганных животных. На сцене выступают разные мужчины, выкрикивающие свои речи, обращаясь к толпе. Сань улавливает некоторые слова. Будущее, доверие, деньги, спасибо. Потом мужчины голосуют, поднимая руку. Саню кажется, будто невысказанное подозрение, мучавшее его с того момента, как он поднялся на борт парохода в Кантоне, подтвердилось теперь, при виде леса поднятых к бегущим по небу облакам рук. Он никогда больше не вернется домой.

В ту же минуту Сань замечает врача, который только что обследовал его. Он снял белый халат и стоит в костюме, широкополом пальто и цилиндре на лестнице перед большим особняком. Рядом с врачом полдюжины мужчин, судя по одежде и манерам — вздернутые подбородки и выпяченная вперед грудь, — принадлежащие к городской элите. Врач шепчет что-то на ухо мужчине слева от себя, тот кивает и испускает короткий смешок.

Многое из того, что сказал врач, Сань не понял: он слушал и косился туда, где обычно сидела рядом с ним Ингеборг. И все же он уловил, что, по мнению врача, ему была вредна местная погода. Его тело не переносило здешний климат. Это слово Сань тоже запоминает по звучанию, как и названия рыб: мерланг, макрель, мойва, пикша. Сань, однако, уверен, что понял сказанное врачом напоследок. Тот сказал, что если Сань останется в Дании, то он умрет.

73

В ноябре 1908-го Теодор Даниэльсен объявляет о своем прибытии во Фредериксхавн. Ингеборг всюду носит с собой неожиданную отцовскую телеграмму в три строчки, пока ждет его приезда. Стоит ей нащупать листок бумаги в кармане, как на глаза наворачиваются слезы.

Гостиница, работа на кухне, их комната, прогулки по городу с детьми, купание в море, чужие взгляды, сплетни, но в то же время и кивки, и знакомые лица. Это жизнь того, кто стал никем. Она родила ребенка и вышла замуж. Ингеборг привыкла к жизни во Фредериксхавне. И все же стоило ей получить коротенькую весточку, она начала мечтать о другом. Она уже поговорила с Санем о том, чтобы переехать обратно в Копенгаген.