Кондитерша с морковкиных выселок. Книга 1 (СИ) - Лакомка Ната - Страница 31

Даже имя у этой неприятной особы было ей под стать. Коза. Просто Коза. Хотя… мужчины, наверняка, смотрели на неё другими глазами.

Я со всё возрастающим неудовольствием наблюдала, как щебечет Коза-Козима, продолжая висеть у своего жениха на шее, а тот улыбается ей и кивает. Потом он расцепил её руки, восторги встречи немного поутихли, и Козима, скромно потупив глазки, приколола или воткнула красную гвоздику к черной рубашке адвоката. Козима привстала на цыпочки, поцеловала Мариночку в подбородок – выше не достала, и побежала обратно на свой берег, помахивая рукой.

На этом бы всё и кончилось, но тут Мариночка побежал за Козой, догнал её на середине моста, схватил за плечо, развернул и поцеловал прямо в губы. На виду у всех, разумеется.

– А, силён! – захохотал Зино и даже захлопал в ладоши.

Судя по тому, как сразу приостановилось движение вокруг моста, поцелуйчик произвел впечатление. У берега заулюлюкали и засмеялись студенты, мужчины постарше орать не стали, но головы повернули, как один. И только дамы дергали плечами, но украдкой оглядывались. Я поймала себя на том, что тоже дёрнула плечом. А ведь мне не надо было тратить нервы по поводу того, с кем мой адвокат целуется на мосту. Мы из разных миров, вообще-то. И я очень надеюсь вскоре вернуться домой. И… и этому молокососу всего двадцать два. А мне, между прочим, двадцать девять… И в этом мире я – не дочка богатого банщика, а вдова крестьянина. Как там в Италии они называются?.. Но вот почему меня угораздило попасть в Апполинарию, а не в Козиму?..

– Твой поцелуй – он сладкий, как мёд! – пропел вдруг совсем рядом звонкий мальчишеский голос и так вывел последнюю нотку, что Зино снова захлопал в ладоши.

В остерию вбежал босой мальчишка, одетый в заплатанные на коленях штаны и рубашку – такую застиранную, что казалась прозрачной. Шапки у него не было, и чёрные кудри буйно топорщились над макушкой.

– Зино! – крикнул мальчишка с порога, – там твой тенероне спрашивает, брать ли говядину, если цена повысилась на два сольдо?

– Скажи, пусть берёт! – разрешил хозяин остерии.

Мальчишка не убежал тут же, а выразительным жестом сложил пальцы правой руки в щепотку и потёр ими.

– Сейчас, сейчас… – маэстро достал из кошелька мелкую монету и перебросил её мальчишке.

Тот ловко поймал деньги и тут же исчез, только на улице снова раздалась великолепная музыкальная рулада, а потом мальчишеский голос снова затянул о сладких девичьих поцелуях.

– Эй, Фалько! Куда торопишься? Спой нам! – крикнул кто-то из мужчин на улице.

– У меня поручение! – раздался звонкий голос мальчишки-посыльного. – Потом вернусь, и за два сольдо спою вам от души!

– Птицы поют даром, Фалько! – крикнул кто-то другой, и раздался мужской смех.

– Птиц кормит Господь наш! – не растерялся мальчишка. – А меня кормят ноги и голос!

– Смышлёный паренёк, – заметила я, а сама смотрела, как удаляется в сторону площади Марино Марини.

– Фалько, – пояснил маэстро Зино. – У него лучший голос по эту сторону озера, можете мне поверить. Его отец погиб в битве при Арбедо, мать еле сводит концы с концами. Фалько – единственный мальчишка в семье, вот и зарабатывает, как может.

– Бегая с поручениями и горлопаня на потеху? – уточнила я.

– Больше у бедняги ничего нет – только быстрые ноги и голос, – ответил хозяин. – Но некоторым в этой жизни везёт и того меньше.

– Значит, так, – сказала я медленно, вытягивая шею, чтобы увидеть, как Марино Марини заходит в серое трёхэтажное здание по высокому крыльцу, – у меня к вам деловое предложение.

– Синьора, я же объясняю… – начал Зино, но я его перебила.

– Дайте мне неделю, – сказала я твёрдо, – и после этого мы с вами поговорим о том, сколько варенья и по какой цене вы у меня купите. А пока я возьму с вас чисто символическую плату – флорин за эти два горшка варенья. Цена ведь более чем подходящая?

Маэстро Зино на мгновение утратил дар речи.

– Это почти даром, синьора, – сказал он, осторожно подбирая слова. – Сделка будет нечестной с моей стороны. Небеса наказывают тех, кто обижает сирот и вдов…

– Мне нравится ваша честность, синьор, – сказала я почти торжественно, и я ещё больше убеждена, что небеса привели меня в вашу остерию не просто так. Вы не поступите со мной нечестно. В данный момент я без гроша в кармане, но мне не нужны десять флоринов за один горшок. Мне надо, чтобы продажа варенья была поставлена на поток, чтобы это приносило постоянный доход, а не разовый. Понимаете?

Зино кивнул, но вид у него был слегка ошалелый.

– У вас есть помещение, – продолжала я, – у меня есть прекрасный товар-приманка и деловой подход. Если мы объединимся, то будем в выигрыше оба. Вы ведёте книгу расходов и доходов?

Он так же ошалело покачал головой, и судя по взгляду, плохо соображал – о чём я тут, вообще, говорю.

– Я вам объясню, – сказала я, удручённо про себя вздохнув. – В течение дня вы подсчитываете выручку и записываете её.

– Выручку я каждый вечер считаю, – сказал Зино.

– Записываете?

– Ну… нет.

– А надо, – сказала я наставительно. – И точно так же записываете ежедневные расходы. Все-все, до единого. Всё, что потратили за день – на покупку мяса, других продуктов и так далее. Через неделю вы покажете мне эти записи, и мы сразу увидим, как идут дела. Хорошо или не очень. Учтём наши промахи, исправим их и… наваляем этим задавакам из «Манджони» по полной.

– Бог мой, ну и голова у вас… – пробормотал хозяин остерии и вытер ладонью вспотевший лоб.

– Голова у меня – как у Папы Римского, можете быть уверены, – сказала я с достоинством. – Рекламу вашего заведения и моего варенья я беру на себя. Ваше дело – организовать место для нормальной клиентуры. Вот придёт к вам Марино Марини, куда вы его посадите? Вот за этот стол? – теперь я постучала пальцами по обшарпанному и подпаленному столу.

– Обижаете! – в самом деле обиделся хозяин. – У меня для таких случаев припасён столик из дуба и стул к нему в пару. Только разве он придёт…

– Что-то не вижу ни того, ни другого, – я с сомнением оглянулась и не обнаружила ни дубового столика, ни стула.

– Они в чулане, – подсказал Зино.

– А должны быть на виду, – ответила я. – Вытаскивайте их из чулана, стряхивайте пыль и ставьте… – я задумалась, поглядев на канал, на мост, а потом на небо. – Утром у вас так же солнечно?

– Нет, утром солнце за крышей, с той стороны, – судя по выражению лица, хозяин мучительно соображал, стоит ли мне верить.

– Значит, утром тут ещё ничего себе, – подытожила я. – Тогда ставьте свой дубовый столик на террасу, не забудьте белую салфеточку, и что еда должна быть – высшего качества. Под стать моему варенью.

– Обижаете… – опять начал он, но я его остановила.

– Теперь о деньгах, – я повторила жест парнишки Фалько, потерев подушечками пальцев. – Варенье ваше, флорин мой. Если можно, то не одной монетой, а разменяйте.

– Вы уверены… – замямлил хозяин остерии, теперь даже с опаской посматривая на мои горшки.

– Уверена, – снова перебила я его. – И мой вам совет. Попробуйте подавать варенье не только с мороженым, а, например, положив ложечку варенья на ломтик сыра.

– На сыр?! – вот тут от растерянности хозяина не осталось и следа. – Да вы точно с ума сошли! Как можно положить варенье на сыр?! Это всё равно что… всё равно что… – он запнулся, подбирая нужное сравнение, а потом выпалил: – Всё равно, что поженить аристократа с вилланкой!

Почему-то эти его слова меня задели, хотя я точно не считала себя вилланкой, а, допустим, Марино Марини – аристократом. Но всё равно прозвучало как-то слишком обидно.

– Уверяю вас, – сказала я с холодком, – что из этой пары получится очень гармоничный союз. Я имею в виду сыр и варенье. Тащите сыр, какой у вас есть.

– Ну, знаете… – Зино покачал головой, но принёс два кусочка сыра.

Один был белым, мягким, похожим на бри, с таким же сливочным запахом, другой – желтоватый, твёрдый, и запах у него был поострее.