Пионеры диких земель (СИ) - Блейн Марк - Страница 47

— Голоден? — голос Элизабет вырвал меня из раздумий.

— Как стая волков весной, — признался ей, и мой желудок тут же подтвердил это громким, требовательным урчанием.

Элизабет улыбнулась, и эта редкая, искренняя улыбка полностью преобразила её строгое лицо.

— Я так и думала.

Она встала и подошла к столу.

— Ты победил, Михаил, герцогство празднует, как и Каменный Круг. Они называют тебя Железным Вождём, Спасителем. Они… они верят в тебя.

Я смотрел, как она наливает в кружку бульон, как отрезает ломоть хлеба, и понимал, что её последние слова, это напоминание о той огромной, чудовищной ответственности, которая теперь лежит на моих плечах.

По случаю нашего триумфального возвращения Каменный Круг гудел, как растревоженный улей. Праздник, которого так отчаянно не хватало этим измученным войной стенам, захлестнул город целиком. На главной площади гремела музыка, выступали артисты, а воздух был пропитан запахом жареного мяса, хмельного эля и всеобщего ликования.

Урсула, моя несокрушимая валькирия, казалось, нашла себя в этой атмосфере. Громогласно объявив турнир для мечников и стрелков, она, вместе с другими ветеранами подземной кампании, заняла почётное место в рядах зрителей, с видом знатока оценивая молодых воинов. Её зычный голос то и дело перекрывал шум толпы:

— Куда ты лезешь, щенок! Ноги шире! Он же тебя сейчас на ленточки порежет!

— А вот это неплохо! С переносом веса! Видно, что не зря кашу жрал!

К моему немалому удивлению, в турнире мечников, обойдя десяток здоровенных, покрытых шрамами мужиков, победила совсем ещё юная девушка-орк. Стройная, гибкая, с двумя короткими мечами в руках, она двигалась с такой грацией и скоростью, что её противники просто не успевали за ней. Вручая ей приз, отличный стальной клинок, выкованный в гномьих кузницах, я узнал в ней дочь Грома, Артемисию.

— Отличная работа, — сказал я ей, и это не было пустой лестью. — Уверен, твой отец гордится тобой.

— Это не моя заслуга, Железный Вождь, — ответила орчанка, тяжело дыша, но с гордостью в голосе. — Это всё моя наставница.

Девушка кивнула в сторону судейских мест, и я, проследив за её взглядом, поймал на себе хитрый, самодовольный взгляд Лиры. Моя лиса, оказывается, не только шпионит и убивает, но ещё и находит время на преподавание. Толпа, услышав слова победительницы, взорвалась аплодисментами в адрес Лиры. Та лишь изысканно, по-королевски, кивнула в ответ, принимая почести как должное.

— Госпожа Лира! А покажите на что способны! — крикнул из толпы какой-то особенно горячий молодой легионер, видимо, решивший блеснуть храбростью перед друзьями. — Не всё же чужими руками победы добывать!

Толпа тут же подхватила его крик, требуя зрелища. Лира, лукаво усмехнувшись, медленно поднялась. Она обвела толпу взглядом, в котором плясали опасные огоньки, и сделала едва уловимое, текучее движение руками. Четыре метательных кинжала, которые, казалось, материализовались у неё в пальцах из воздуха, со свистом пронеслись над головами толпы и, пролетев в паре сантиметров от шлема того самого наглеца, с глухим стуком вонзились в деревянные столбы за его спиной, образовав идеальный квадрат.

На площади на мгновение воцарилась гробовая тишина, а потом она взорвалась бурей восторга. Парень, который требовал демонстрации, стоял бледный, как полотно, и, кажется, даже не дышал. Эта маленькая демонстрация силы сказала больше, чем любые слова, и доходчиво объяснила всем, кто является истинным мастером клинка в этой крепости. Лира же, как ни в чём не бывало, вернулась на своё место и, взяв с подноса бокал с вином, сделала изящный глоток, с ленивой грацией наблюдая за произведённым эффектом. Рядом с ней Брунгильда, которая всё это время с мрачным видом инспектировала качество кладки крепостной стены, лишь хмыкнула:

— Позерство. Но красиво, ничего не скажешь.

Я смотрел на всё это, ликующую толпу, на своих таких разных, но таких преданных мне командиров, на смешение рас и культур, которое ещё год назад казалось немыслимым, и чувствовал не только гордость, но и холодный укол тревоги. Они праздновали победу, но настоящая война была ещё впереди.

Праздник гремел до глубокой ночи. Костры, разложенные по всей площади, взметались к тёмному небу, выхватывая из мрака счастливые, разгорячённые вином и танцами лица. Солдаты, смешавшись с горожанами, горланили походные песни, в которых реальные события подземной войны уже причудливо переплелись с вымыслом и хвастовством. Я сидел за главным столом, рядом с комендантом и самыми почётными ветеранами, принимал поздравления, отвечал на тосты и чувствовал, как меня медленно, но неотвратимо накрывает волна усталости. Не физической, нет, тело уже пришло в норму. Это была усталость другого рода, моральная.

Весь вечер Элизабет не отходила от меня ни на шаг. Я с некоторым удивлением отмечал, как она изменилась. Ушла былая холодная отстранённость, уступив место спокойной, тёплой уверенности. Она с лёгкой улыбкой принимала поздравления, которые адресовали нам обоим, и я видел, как самые разные люди, от суровых гномьих мастеров до простых крестьян, кланялись ей с неподдельным уважением. Она больше не была просто дочерью герцога. Она стала хозяйкой Каменного Круга, его сердцем.

В какой-то момент, когда шум и гам достигли своего апогея, Элизабет повернулась ко мне. Её глаза, в которых плясали отблески костров, посмотрели на меня с неожиданной проникновенностью.

— Ты устал, Михаил, — тихо сказала девушка, её голос едва пробивался сквозь общий гул. — Тебе пора отдохнуть, я провожу тебя.

Я был удивлён этой внезапной, почти материнской заботой, но спорить не стал. Кивнув своим сотрапезникам и пожелав всем хорошего вечера, поднялся со своего места. Элизабет взяла меня под руку, и мы покинули шумную площадь. Невольно обернулся и поймал на себе озорной и всезнающий взгляд, которым меня провожала Лира. Эта лиса, кажется, знала всё наперёд.

Мы молча шли по опустевшим, гулким коридорам цитадели. Свет фонарей на стенах отбрасывал наши длинные тени. После оглушительного рёва площади эта тишина казалась почти оглушающей.

Поднявшись в наши покои, Элизабет одним быстрым, решительным движением закрыла за нами тяжёлую дубовую дверь на массивный засов. Щелчок этого засова прозвучал в тишине комнаты оглушительно громко, отсекая нас от всего остального мира.

А затем она повернулась ко мне. Не говоря ни слова, она подошла ближе, так близко, что я мог чувствовать тепло её тела. Её руки легли мне на плечи и принялись расстёгивать пуговицы моего парадного мундира. Пальцы двигались уверенно и деловито, но я чувствовал их лёгкую, едва заметную дрожь.

Когда мундир упал на пол, Элизабет посмотрела мне в глаза. В её взгляде не было ни долга, ни политики, ни расчёта. Только что-то глубоко личное, женское, чего я никогда раньше в ней не видел. Что-то, что заставило моё сердце, привыкшее к грохоту битв, пропустить удар.

Не говоря ни слова, одним плавным движением она позволила своему дорогому платью соскользнуть с плеч и упасть к ногам бесформенной грудой дорогой ткани. Она осталась стоять передо мной в одном лишь свете луны, который пробивался сквозь высокое стрельчатое окно, очерчивая её стройный, точёный силуэт. И в этот момент я понял, что сегодня ночью война, политика и весь этот проклятый мир останутся там, за дверью.

Глава 20

Лунный свет, пробивавшийся сквозь высокое стрельчатое окно, уступил место первым, робким лучам рассвета. Я лежал, уставившись в знакомый резной потолок, и пытался собрать воедино осколки реальности. Покой и тишина, не та давящая из подземелий, а мирная, утренняя, наполненная далёким щебетом птиц и едва слышным гулом просыпающегося города. Война, политика, грохот паровых машин, всё это казалось далёким, ненастоящим. Здесь, в этих покоях, в этой огромной, пахнущей лавандой кровати, был только покой.