Незабудки для бывшего. Настоящая семья (СИ) - Лесневская Вероника - Страница 21

«Моя личность. Моя жизнь. Всё теперь твоё. Береги».

Короткие вспышки бьют по мозгам. Безжалостно, сильно, метко. Каждый удар отправляет в нокаут. Подсознание отправляется в свободное плавание, и я послушно иду по течению, принимая всё, что оно мне показывает.

Смущенная, раскрасневшаяся Настя в ворохе смятых простыней. Капельки слёз на алых щеках, дрожащие соленые губы. Мои жетоны на её обнаженной груди, как метка, что эта женщина моя. Рваное, цветочное дыхание, которое я ловлю губами.

«Мишенька», — зовёт она меня одновременно в двух реальностях, что слились воедино. И я откликаюсь.

Целую её жадно и отчаянно. Пробую на вкус, который кажется мне знакомым, вторгаюсь в сладкий рот, исследую языком каждый его уголок. Обезумев, толкаюсь неистово, на грани пошлости.

Делаю шаг прямо в пропасть. Впечатываю Настю в шкафчик, прижимаю её всем телом, чтобы не сбежала, а она не сопротивляется. Смягчается в моих руках, отвечает на поцелуй, впускает меня глубже.

Напрасно.… Я больше себя не контролирую. Она, кажется, тоже.

Настя трепетно обнимает меня, заводя руки мне за спину. Я ласкаю ее грубыми ладонями через тонкую ткань платья, что облегает плавные изгибы, как вторая кожа. Держусь из последних сил, чтобы не сорвать его.

Хочу её, и это желание плавит мозг. Никакие установки не работают. Принципы идут на хрен, следом за ними летят триггеры и психологические барьеры.

Всё теряет смысл, кроме ласковых женских пальцев на моих шрамах. Я не хочу отталкивать Настю, запрещать ей трогать меня. Наоборот, эти нежные прикосновения кажутся мне правильными и уместными. Ведь она своя. Родная. Ей можно все.

Я принадлежу ей, как она мне.

Семь лет мне никто не нужен был, будто стоял какой-то блок после травмы. Долгая реабилитация, сильные боли, мучительные попытки вспомнить, кто я, а после череды неудач — заново найти себя. Годы ушли на то, чтобы просто научиться существовать в этом незнакомом для меня мире. Не жить, нет. Я был дикарем, ненавидел людей, завидовал чужим семьям, счастливым и дружным. На баб не смотрел — было противно. Никому не позволял трогать себя, отвергал психологически, будто ожоги навсегда остались свежими и любое касание приносило боль. До недавнего времени я сам был похож на пульсирующий нарыв, и чувствовал себя соответствующе. Энергию я направлял в спорт, напряжение сбрасывал в зале.

Сейчас во мне впервые просыпается мужик, реагирует на желанную женщину, требует взять её себе. Все чувства обостряются. Я не животное, но когда с пухлых губ срывается приглушенный стон, меня уносит.

— Ответь, — приглушенно мычит Настя мне рот. — Вдруг что-то важное.

Указывает на телефон, который трезвонит на лавке, пытается образумить меня, но мой внутренний зверь сорвался с цепи.

— Перезвоню, — бросаю, даже не взглянув на дисплей.

В моей голове — свое кино, и я хочу досмотреть его до конца.

«Я клянусь, что выйду за тебя и буду верной до конца дней»…

Я перехватываю Настину правую руку, сплетаю наши пальцы. Кожу царапает обручальное кольцо на безымянном. Сжимаю хрупкую ладонь крепче, до одури, рискуя сломать. Вбиваю податливое тело в металлическую дверцу, так что петли скрипят.

Воспламеняюсь от злости и ревности. Какого хрена не дождалась?

Поклялась и солгала. Не сохранила верность! С кем она? Чья теперь жена?

Целую жестче. Глубже. По-хозяйски.

Все равно моя! Заберу….

— Отставить, Демин! — неожиданно вскрикивает Настя. Ее приказ как пощечина. Отрезвляет и возвращает в реальность. — Руки прочь от меня! — слабо толкает в грудь, той самой рукой с кольцом, и я отшатываюсь, как от разряда тока.

Пленка рвется. Фильм зависает на стоп-кадре.

Громыхает входная дверь, доносятся чьи-то спешные шаги. Мы больше не одни в грязной раздевалке.

Прихожу в себя. Что я творю!

На красивом Настином лице четко читается отвращение. Дрожащая ладонь прижата к губам, истерзанным мной. В глазах застыла обида.

Она растеряна, испугана, и в этом я виноват. Психопат! Набросился на нее, как маньяк.

Тонкий всхлип как удар гонга.

Настя в панике сбегает от меня, и я понимаю, что никогда больше ее не увижу. Не прикоснусь к ней. Не поцелую. О большем и мечтать не стоит.

Потому что я обознался. Эта женщина не моя, как бы я ни хотел ее присвоить.

— Лучше бы ты не возвращался, предатель, — шипит то ли она, то ли её двойник из снов.

Что это значит?

Все смешалось. Я ни хрена не соображаю.

Мыслями уношусь на семь лет назад. В день, когда вернулся с того света и очнулся в госпитале.

И соглашаюсь. Лучше бы не возвращался.

— Лучше бы.…

Потому что это не жизнь, а хрень собачья.

В висках стучит и дергает, сердце разрывает грудную клетку. Бью в это место кулаком, чтобы утихомирить его. Легче не становится даже после ледяного душа.

Обострение наступает, когда не нахожу ладанки на шее. Наверное, сорвал ее вместе с футболкой.

Я не верю ни в Бога, ни в чёрта. Разве что в морского дьявола. Но почему-то ношусь по раздевалке, как религиозный фанатик. Ищу покровителя Николая, будто от него жизнь моя зависит.

Провожу рукой под лавкой, нащупываю ладанку, а следом вытаскиваю и чужие жетоны, которые, видимо, уронила Настя, когда я ее схватил.

Сжав их в руке, я хватаю телефон. Вызывает «Аля. Дом», и я не могу не ответить. Это теперь моя семья. Суррогатная, но.… другой нет.

— Миша, у сыночка температура поднялась, — взволнованно тараторит Альбина в трубку, соревнуясь по громкости с душераздирающим детским плачем, от которого щемит сердце. — Что делать?

— Жаропонижающее в шкафчике на кухне. И педиатра вызывай. Сама же врач, Аля! — прикрикиваю на нее. Совладав с эмоциями, добавляю сдержаннее: — Я скоро приеду.

Вот такая моя реальность. Сын. Фиктивная жена.

Я нужен им.

Спрятав жетоны и ладанку в спортивную сумку, я спешу домой. В семью, где меня ждут.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍Всё правильно, но.… на губах по-прежнему вкус Настиного поцелуя, а меня не покидает ощущение, что я живу чужой жизнью.

Глава 17

Я осторожно укладываю спящего Мишаню в кроватку, будто разминирую бомбу, и чувствую себя так отвратительно, что сам готов вырубиться и упасть рядом. Обессилено облокачиваюсь о бортик, свесив кисти и уставившись пустым, стеклянным взглядом в одну точку.

Педиатр ушел полчаса назад, лекарства подействовали только что — и сын, наконец-то, успокоился и смог уснуть, правда, только на моих руках. Альбину после Насти он категорически не принимает, как бы она ни старалась заменить ему мать, и это проблема. Я ни черта не соображаю, что делать. Получается, нам обоим нужна одна и та же милая, добрая блондинка, которая никогда не станет нашей.

— Губа не дура у тебя, сынок, — усмехаюсь, накрывая его одеялом, а у самого глаза слипаются и мозги отказывают.

Стараясь не шуметь, я выскальзываю из детской и плотно прикрываю за собой дверь. Хочу пойти к себе, пока не рухнул прямо в коридоре, и вздремнуть в одиночестве. Расслабиться я могу только в отдельной комнате, когда точно знаю, что никого нет рядом, иначе боюсь потерять контроль во сне, испугать Мишаню или неосознанно причинить ему вред. Меня преследуют кошмары и видения, из-за которых я становлюсь сам не свой. Спасают лишь сильные успокоительные и снотворное, но у них побочный эффект — я отключаюсь так, что не слышу детский плач и не реагирую, когда сын зовет. Каждую ночь приходится балансировать между этими состояниями. Ещё одна причина в длинном списке, почему мне нужна Альбина. Она подстраховывает меня, когда я сплю, дежурит у Мишкиной кроватки, присматривает за ним.

Мегера из опеки права: я хреновый отец и не справляюсь. За мной надо следить, ведь мне самому нужна помощь.

— Аль, ты чего под дверью шумишь? — лениво бросаю, столкнувшись с ней в коридоре. — Мишку разбудишь.