Глубокие воды (СИ) - Марухнич Фиона - Страница 96

— Ева… сын… он… — донёсся до меня голос Адама.

В нём звучало изумление, какое-то непередаваемое потрясение, словно он не мог поверить в то, что видит.

Я распахнула глаза и увидела его. Он держал нашего малыша на руках, бережно и робко, словно боялся сломать. Было видно лишь маленькое, немного синеватое тельце, и я не могла разглядеть его личико. Адам склонился и нежно поцеловал сына в макушку.

В этот момент подошла акушерка и что-то сказала Адаму. Я услышала обрывки фраз о пуповине. Он ответил ей, что сам её перережет.

Я с замиранием сердца наблюдала за тем, как акушерка передаёт ему ножницы, как он бережно перерезает пуповину, соединявшую нас ещё совсем недавно, и снова наклоняется к макушке сына, целуя его.

Затем акушерка ловко взяла у него младенца. Я видела, как она быстро и умело обрабатывает его: промывает, очищает от остатков родовой смазки, и, наконец, одевает в крошечную шапочку и распашонку. Только после этого, завернув в мягкое одеяльце, медсестра передала его обратно в руки Адаму.

Слабость волной окатила меня. Физическое истощение смешивалось с огромным облегчением и чувством выполненного долга. Всё, что от меня требовалось, я сделала. Я подарила жизнь.

Но тут в памяти всплыли слова Адама. Его дрожащий, полный изумления голос.

«Ева… сын… он…»

Что-то в его тоне было не так.

— Так что с ним? Что-то с ним не так? — прошептала я, и в сердце закрался ледяной страх.

Адам стоял ко мне спиной, укачивая малыша. Лишь через несколько долгих секунд он повернулся, и я увидела его лицо. В глазах плескалась нежность, но под ней скрывалось какое-то смятение.

— Всё нормально, Ева, — произнёс он с улыбкой, но что-то в его голосе не давало мне покоя. — Просто… представляешь, он родился рыжим!

Сердце бешено колотилось в груди, заглушая все остальные звуки.

«Рыжий? Он серьёзно?» — мысль пронзила мой разум. «Рыжий, как… его мать?»

— Адам, ты шутишь? — прошептала я, не в силах поверить.

Он подошёл ближе, осторожно передавая мне нашего ребёнка. Маленькое тельце уютно устроилось в моих руках. Я не отрываясь смотрела на него: как он сопит, как зажмурены его глазки. И волосы… Да, на его головке пробивались тёмно-рыжие волоски. Невероятно.

Ненавижу этот цвет. Ненавидела из-за его матери, этой надменной женщины, которая и по сей день не даёт нам покоя. Но сейчас, глядя на это крошечное существо с такими же волосами, как у неё, я не могла сдержать улыбку. В этом было что-то невероятное. Будто судьба подшутила надо мной, но в то же время подарила настоящее чудо.

Адам наклонился и нежно поцеловал меня в лоб.

— Ты настоящий герой, — выдохнул он тихо.

Я улыбнулась, глядя в его глаза, полные любви и нежности.

— Наш сын решил поспорить с нами и оказаться похожим вовсе не на нас, а на твою мать! — с ноткой иронии произнесла я.

Адам усмехнулся, словно я попала в самое яблочко.

— Но всё равно, это всё твои гены! — я улыбнулась, уже не в силах злиться.

Он лишь пожал плечами. Его глаза словно говорили:

«А я что говорил? Весь в меня».

Ну, почти в него, в его мать. Естественно.

Вдруг малыш слегка захныкал, беспокойно заёрзал и начал причмокивать губами, инстинктивно пытаясь присосаться к груди. Не раздумывая, я достала грудь и попыталась приложить его. Это было непривычно, неуклюже. Он никак не хотел захватывать сосок. Адам подошёл ближе, пытаясь помочь. Его пальцы коснулись моей груди, вызывая лёгкий трепет во всем теле. В этот момент наши глаза встретились. В этом взгляде было невысказанное обещание.

Но помочь всё равно не получилось. Малыш продолжал капризничать.

К счастью, к нам подошла акушерка. Она помогла мне принять правильную позу и показала, как правильно приложить ребёнка к груди. И вот, наконец-то, он обхватил сосок и жадно присосался.

Ощущения были странными, непривычными, но такими… правильными. Что-то древнее проснулось во мне, что-то, что соединяло меня с этим маленьким существом неразрывной связью.

Я подняла взгляд на Адама. Он выглядел уставшим, но счастливым. Его глаза встретились с моими. От этого взгляда я покраснела и невольно прикусила губу, отчего его взгляд переместился на мои губы.

Акушерка, прокашлявшись, сказала:

— Ладно, я наверное пойду, вижу, что у вас уже всё хорошо. Если будут какие-то вопросы, зовите.

Она тихо вышла из палаты, оставив нас наедине.

В следующее мгновение Адам поднялся и, оказавшись совсем близко, наклонился ко мне. Я подняла голову, и его губы жадно ворвались в мои поцелуем. Горячим, чувственным, выбивающим воздух из лёгких. Его пальцы зарылись в мои волосы, пока его рот продолжал не просто целовать, а пить мои губы, словно я была источником жизни, которого он так долго ждал.

— Я люблю тебя, Ева, — прошептал Адам, отрываясь от моих губ.

В его глазах плескалась такая искренняя, такая всепоглощающая любовь, что у меня не осталось ни капли сомнений.

— Я тебя тоже, — выдохнула я в ответ, и Адам отстранился, присаживаясь на стул рядом.

Он просто смотрел на меня, на сына, который мирно посапывал у меня на руках. В палате воцарилась тишина, нарушаемая лишь его тихим сопением.

— Как мы назовём его? — неожиданно спросил Адам, и я вздрогнула.

Имя… В вихре боли и радости я совсем забыла об имени. Как назвать нашего сына? До этого момента мне даже не приходило это в голову.

— Давай… Марк? — робко предложила я, глядя на Адама с надеждой, и он улыбнулся.

— Хорошее имя. Главное, чтобы тебе нравилось.

Я улыбнулась в ответ, наклоняясь и целуя маленькую макушку, чувствуя его запах – такой нежный, родной запах ребёнка.

Спустя какое-то время Марк засопел тише и, кажется, заснул у меня на руках. Я тоже начала дремать, убаюканная его дыханием и присутствием Адама.

Вдруг раздался тихий стук в дверь. Мы с Адамом сразу встрепенулись, и я заметила, что он тоже задремал, наблюдая за нами. Кто это мог быть?

В палату робко вошла женщина. Её белое больничное платье подчёркивало бледность лица, и меньше всего на свете я хотела сейчас её видеть.

Это была мать Адама.

Адам тут же нахмурился, не понимая, как её вообще пропустили? Впрочем… он прекрасно знал, на что способна его мать. Она могла вызвать симпатию и жалость у кого угодно. Она была замечательной актрисой, если обстоятельства этого требовали.

В её руках был букет белых роз, и, на удивление, она выглядела робкой и неуверенной.

— Что ты тут делаешь? — резко спросил Адам. — И кто тебе сказал, где мы?

Мать робко улыбнулась и положила букет на тумбочку.

— Я поговорила… С твоим другом, — пролепетала она.

Адам чертыхнулся себе под нос, наверняка это был Влад, болтливый, как сорока.

— Зачем ты пришла? — спросил он сухо.

— Я хотела увидеть внука, — ответила она, опуская взгляд на Марка.

Адам фыркнул.

— Зачем?

— Просто хотела его увидеть… — она подняла глаза на меня, и к моему удивлению, сказала:

— Он такой маленький… такой… красивый….

Я вопросительно посмотрела на Адама. Наши взгляды встретились, в них читалось непонимание и осторожность. Затем мы снова повернулись к его матери.

— Можно… Можно его подержать? — робко спросила она.

Я снова посмотрела на Адама, задавая немой вопрос. И, к собственному удивлению, просто покачала головой в знак согласия. Что со мной? Это гормоны так играют? Или я просто одурела в один миг? Но почему-то… я позволила это.

Адам, нехотя, аккуратно взял Марка из моих рук. Я тут же подтянула полы халата, прикрывая грудь, и Адам, передавая сына матери, строго сказал:

— Держи аккуратно.

Мать покачала головой, отвечая:

— Конечно.

На несколько мгновений воцарилась тишина. Она смотрела на Марка, а он, казалось, изучал её. Как будто маленький мудрец пытался понять, что за человек перед ним.

— Боже мой, да он рыжий! — вдруг воскликнула мать Адама, нарушив молчание.

Адам вздохнул.