Я тебя соберу - Фокс Лайза - Страница 1

Лайза Фокс

Я тебя соберу

Приём

Выйдя из тренировочного зала отделения реабилитации, я двинулся к душевой. Оттуда, явно опаздывая, выскочила Кислицына. На ходу она застёгивала сумочку, из которой торчал непослушный фен.

– О! Борис Леонидыч, привет! Я, кажется, забыла своё полотенце на крючке. Можешь захватить с собой? А я приду на процедуры и заберу.

– Привет. А сама что не заберёшь?

– Опаздываю! Мне ещё халат гладить. Стояк по ординаторским выключили, пришлось сушить на дверце шкафа.

– Понял, сделаю. Мне ты без страха можешь доверить своё полотенце.

– Мой геро-о-ой!

Кислицына покачала своей белокурой головой и умчалась по коридору, едва не сбив с ног новую медсестру Леночку. Та метнула в меня удивлённый взгляд и неловко потупила взгляд. Вот только сплетен про нас с Кислицыной мне не хватало!

– Борис Леонидович, доброе утро! Там это, – сбивчиво начала медсестра, – звонили из Харыбинской ЦРБ. Везут ребёнка с сочетанной травмой.

– Доброе. А сами что? У них же Шабалин есть?

– Шабалин в хлам, а там набор лего, как я поняла.

Я поморщился.

– Елена, давайте договоримся, – я постарался донести свою мысль тихо, но убедительно, – вы у нас недавно. Мы можем себе позволить называть сломанные кости набором лего или конструктором, только от отчаянья. Вместо мата, понимаете? В моменты, когда не можем справиться с эмоциями и только между собой. В обычных условиях или при пациентах и их родителях, так говорить недопустимо.

– Понимаю, извините.

Щёки Лены покрылись румянцем, и она, прикусив губу, отвела взгляд.

– Вы к нам из наркологии, а здесь детская больница. Здесь другой тон и такта больше. Давайте не будем пугать пациентов.

Девушка недовольно поджала губы. Ничего, это полезно, учиться сразу.

– А вы их не пугаете своими мускулами?

Теперь недовольно поджать губы хотелось мне.

– Я стараюсь не пугать. Мышцы мне не для внешнего антуража. Физкультура в нашей профессии просто необходима. У нас травматология. Здесь часто надо физически помогать. – Лена хотела что-то сказать, но я не дал. – Так что давайте учиться работать в детской больнице. И готовьте перевязочную, я скоро подойду.

Елена кивнула и умчалась в отделение. Теперь уже у меня начало заканчиваться время. Я действовал на автомате. Вымылся в душе, вытерся насухо. Сразу натянул хирургический костюм на ноющие от нагрузки мышцы. Мокрые короткие волосы расчесал без фена.

День в травматологии уже гремел каталками, стучал костылями и шлёпал тапочками. Где-то плакал ребёнок, а мне из ординаторской ещё на подходе было слышно звучное:

– … недопустимо давать рекомендации одному пациенту, в присутствии других. И с этой жалобой снова разбираться мне, а вы продолжаете надеяться на чудо великодушия. Зовите родителей в консультационную, беседуйте там. Никаких рекомендаций в коридоре! Никаких «Катя, Иванову то же самое, что и Сидорову»! Третья жалоба! Ну, сколько можно, коллеги?

Я постарался незаметно просочиться за свой стол, но стоя́щий посередине заведующий отделением Куприянов моментально на меня переключился:

– И вы, Борис Леонидович, тоже повнимательнее. К вам везут сочетанную, а вы не торопитесь.

– Так ещё не привезли.

– А если бы привезли?

Заведующий вздохнул. Было видно, что свой запал он уже потратил и ругаться не хотел. Но едва он собрался начать планёрку, как телефон Купиянова звякнул входящим. Взглянув на экран, он повернулся ко мне.

– Спускайтесь в приёмное, Борис Леонидович. Документы уже приняли. Ждут. – А когда я двинулся к выходу, в спину уже добавил, – повнимательнее там. Из администрации уже звонили.

Только договорников, которых мы называли позвоночниками, не хватало! И так ребёнок травмирован, так ещё и родители проблемные. И из больницы перевода информации не прислали. Лучше бы обследование выслали.

И чем я думал, когда променял спокойную, почти академическую клиническую фармакологию, на травму? Спина тут же откликнулась тупой болью. Спасибо! Вспомнил!

В приёмном было не протолкнуться. Только 8 утра, а уже ощущение, что обед, и все успели упасть, сломать, повредить и разрушить. Нормально. Справимся. Администратор сегодня толковый, задерживать не будет.

Словно услышав мою похвалу, наша гроза приёмного отделения поправила медицинскую шапочку и стрельнув в мою сторону напряжённым взглядом, выпалила без приветствия:

– Борис Леонидович, перевод из Харыбинской. Они в третьей. Анализы перебирать?

– Да, Таня, я назначу. Что с рентгеном?

– Есть.

Администратор приёмного уже не смотрела в мою сторону. Протянула, не поднимая от клавиатуры головы, пакет с плёнками. Взяв его в руки и не успев открыть, я уже был уверен, что в нём нет почти ничего. И как я угадал?

Щёлкнул выключателем. На стене загорелись старые короба с подсветкой. Их трудно было назвать негатоскопами, но хорошо, что были, хотя бы они. Я вставил в держатели снимки и замер.

Переломов было, как минимум два.

Прямая проекция чёткая, по ней всё было понятно. А вот с боковой ничего вытянуть было нельзя. И шиной прикрыли именно тот участок, по которому были вопросы, и ребёнок, видимо, дёрнулся в момент исследования.

Переводя взгляд с одного чёрно-серого изображения на другое, я никак не мог понять, что меня смущает. Открыл пакет, в котором лежали снимки, ничего больше в нём не увидел.

– Таня, бедренную вижу, а где снимки таза?

Администратор нетерпеливо повела плечом, шустро вколачивая информацию в компьютер. Глянула на меня с укором.

– Так нам с Лёлькой задали в школе делать макет звёздного неба. Вот я и взяла снимки пациента для фона. – Она посмотрела на меня, как на умалишённого. – Не привезли больше ничего! Все спрашивают «дай-дай», а мне ничего и не дали! Ни анализов, ни снимков. Есть вот промокашка, которую они называют переводным эпикризом.

– И что там?

– Тридцать три вопроса. Направительный – «Сочетанная травма левого бедра и таза».

Непрофессионализм коллег выбесил теперь уже и меня.

– Медного? – уточнил я.

– Ага. Десятилитрового. – Таня оторвалась от монитора. – Я закончила. Документы в порядке. Карточка заведена. Можете забирать ребёнка.

– Спасибо. Забираю. Надеюсь, вас больше сегодня не увидеть.

– Аналогично!

Таня махнула рукой, и, придвинув к себе стопку документов следующего ребёнка, продолжила клацать по клавиатуре. Теперь пациент был уже на моей совести.

Забрав плёнки, одним глазом я косился в переводной эпикриз из Харыбинской, заходя в третью смотровую. Голова уже была занята обследованием. По снимкам мне был понятен механизм травмы. Но уточнения были нужны значительные.

Я шагнул в третью смотровую, оглядывая поступающих.

Бледный мальчик, с ссадинами на лице, лежал на носилках, закрыв глаза. Его русые волосы были приглажены на один бок. Поверх одежды его закутали мягким пледом.

Я внутренне поморщился. Начина-а-а-ается.

Оперевшись о край каталки левой рукой и положив на неё голову, сидела женщина. Она застыла, держась побелевшими пальцами правой за край куртки ребёнка. Было ощущение, что она пыталась удержать его в этом мире.

Её спина была напряжена, русые волосы, собранные в хвост на макушке, разметались по плечам. Это было так трогательно, что где-то там, где у людей располагалось сердце, я почувствовал давно забытое тепло.

Подошёл, отмечая неестественную позу и частоту дыхания ребёнка. Сразу же бодро представился.

– Здравствуйте. Меня зовут Борис Леонидович Акимов. Я ваш лечащий врач.

Женщина вздрогнула, подняла голову, и меня пронзило навылет.

Серые с коричневыми искорками глаза. Тонкое лицо. Губы. Те самые, розовые, без помады. Пушистые светлые ресницы. Прямой остренький носик.

Она всего лишь посмотрела, и время споткнулось вместе со мной. И рухнуло с замершим сердцем на 15 лет назад.