Весна страстей наших. Книга 2. Бедный попугай. Сладкие весенние баккуроты - Вяземский Юрий - Страница 39

Ну, что ты на меня уставился?! – вдруг весело и, как показалось Фениксу, даже как будто радостно воскликнула Юлия, к нему обращаясь. – Я только что с кладбища. Вели подать вина. Помянем моего крошку!»

Феникс выглянул из экседры и кликнул раба. Тот не отозвался. Через атриум Феникс заглянул в прихожую. Но и там раба не было. Феникс вернулся в экседру и сказал Юлии: «У меня в городском доме только один раб остался, старый Левон. Он, наверное, отлучился. На нем много обязанностей… Позволь мне, я сам схожу в погреб».

А Юлия вдруг вскочила из кресла да как закричит, с ненавистью глядя на Феникса: «Или ты думаешь, что это я убила младенца?! И ты – с ними!.. Ему нельзя было дышать соснами среди летней жары, а я его якобы нарочно заставила ими дышать!.. Ты думаешь, из ненависти к Ливии и к ее выродку – лживому, как она, правильному до тошноты, чинному до отвращения?.. Когда долго и унизительно заставляешь себя любить, то, задушив истинные чувства и всю себя изнасиловав, ты, сама о том не догадываясь, накапливаешь в себе ненависть!.. И на кого она выплеснется, разве ты знаешь?.. Что ты на меня смотришь, как на преступницу? Ты тоже так думаешь?!»

«Я… я не думаю…», – тихо отвечал Феникс.

А Юлия закричала: «Я попросила вина! Где оно?!»

Феникс вышел из экседры и сам пошел к погреб.

Гней Эдий тоже пошел по тропинке в сторону города. И опять шел весьма быстро. И уже не через десять, а через тридцать шагов произносил короткие одышливые фразы. Фразы были такими:

– Повторяю, Феникс очень спокойно рассказывал… Я следил – ни малейших признаков волнения… Он себя не сдерживал… Ему был совершенно безразлично то, о чем он рассказывал… Он ни разу не назвал ее «Госпожой». Юлией. И только Юлией…

Тут Вардий остановился, развернулся ко мне и снова принял позу оратора.

– Когда с кувшином вина Феникс вернулся из погреба, Юлия из экседры исчезла. Феникс обнаружил ее у себя в спальне, на другой стороне атрия. Она сидела на ложе, откинувшись назад и опершись на обе руки.

«Я ведь, как и твоя Медея, лишь внучка Солнца, – тихо заговорила Юлия. – Мой отец полубог. А я лишь на четверть богиня и на три четверти земная женщина… Мне стало невыносимо. Я понеслась, полетела к тебе. Ведь ты обещал мне когда-то, что в трудную минуту всегда придешь мне на помощь. Ты клялся – вот на этом перстне, который до сих пор носишь на своей руке, – ты клялся, что стоит мне лишь позвать тебя… Я не просто позвала тебя. Я пришла в твой дом, разделась и легла на твою постель. Я ждала если не огненной страсти, то хотя бы нежности и сострадания… Ведь ты мне когда-то сказал: из жалости тоже можно любить… Так что же не пожалел?»

Феникс молчал, застыв с кувшином и с одним кубком в руках.

Юлия взяла у него кубок и спросила: «Ты испугался?»

«Нет, не испугался», – ответил Феникс и хотел налить вина в кубок. Но Юлия отдернула руку, и вино пролилось на постель.

«Так почему не обнял, не стал целовать, не овладел той, которая пришла к тебе как к врачу, как к спасителю? Ты, всегда такой чуткий, неужели тогда не почувствовал?!»

Юлия выхватила у Феникса кувшин и сама налила себе в кубок.

«Ты смотрел на меня, как на холодную богиню. А к тебе пришла горячая и голодная женщина. И женщину эту надо было…» – Юлия произнесла несколько грубых солдатских слов и вернула кувшин Фениксу.

Феникс молчал. Юлия же, прильнув к кубку, жадно осушила его до дна. А после поставила кубок на пятно на постели и объявила: «Ты предал меня в отчаянную минуту».

«Предал?» – переспросил Феникс.

«Да, смотрел на меня таким же двуличным взглядом, каким сейчас на меня смотришь, и вычислял, вычислял…»

«Вычислял?» – снова переспросил Феникс.

«А то нет, – усмехнулась Юлия. Она встала с постели и, шагнув к Фениксу, стала заглядывать ему в глаза, сначала – в один глаз, потом в другой, своей щекой почти касаясь его щеки, а своими губами – его губ. И губы ее шептали: – Ты думаешь, ей понравились стихи, которые ты посвятил погибшему Друзу? Ты думаешь, она хоть что-то понимает в поэзии, а тем более в такой, как твоя?.. Нет, она сразу сообразила, что нельзя упускать случая, что, подарив тебе виллу, можно привлечь тебя на свою сторону. Ей уже давно донесли, что мы с тобой дружим, что ты называешь меня Госпожой… Она, эта гадина, уже тогда поняла, что ты для меня значишь… Так почему не отнять, не украсть, не купить?.. Купили тебя, бедный поэт. Купили и отняли у меня, твоей Юлии… Разве не так?»

«Не так», – ответил Феникс и сделал шаг назад – как он мне сказал: для того, чтобы получше разглядеть Юлию.

«Лицо у нее было болезненно бледным, – описывал Феникс. – Глаза сверкали ярким, сухим блеском. Волосы стали будто ржавыми… У нее теперь было совсем не такое лицо, какое я знал до этого, и мне очень не хотелось признавать в этой женщине ту Юлию, которую я когда-то любил… И голос. Она говорила теперь простуженным хриплым голосом, мало похожим на женский, а скорее на пьяный мужской. И когда она тихо говорила, в этом голосе слышалась затаенная злоба, а когда принималась кричать, казалось, она кричит от обиды, от боли. Кричит, как женщина. Но старая и больная…» – Все это Феникс говорил совершенно бесстрастным тоном, как иногда говорит врач, описывая симптомы болезни, но не самому больному, а его знакомым или дальним родственникам, к заболевшему весьма безразличным.

Вардий снова остановился, на этот раз не приняв позы оратора. И продолжал:

– Когда Феникс отступил от Юлии, та перестала хрипло шептать и опять закричала: «Не смотри на меня так! Ты – вернее, вы с Ливией – не оставили мне выбора!.. Мне несколько раз по ночам снился один и тот же сон. Я стою посреди храма и срываю с себя одежды. Люди на меня смотрят с ужасом, а боги под потолком мной любуются. Меркурий о чем-то шепчется с Аполлоном. А Марс или Геркулес – я не разобрала – могучий бог в кровавых доспехах смотрит на меня с вожделенным призывом!.. Я Юлу не отдавалась – он сам меня взял, внезапно и грубо: ворвавшись ко мне в спальню, когда Феба помогала мне совершать утренний туалет, он, ударив ее по лицу, выгнал за дверь, запер дверь на засов, одежды на мне разодрал, швырнул на постель и стал терзать, как лев терзает добычу!.. Казалось, он меня ненавидит. И я этой ненависти, представь себе, радостно подчинилась, потому что уже давно сама себя ненавидела… Мы слились в нашей ярости, и она была так велика, что мы не могли насытиться!..»

Тут Юлия снова перешла на шепот: «Помнишь, когда однажды ты пришел к Юлу в тот самый момент, когда он у себя дома, на кухне… (см. 1.IX). Ты, наверно, решил, что это Юл подстроил?.. Нет, это я тебя вызвала. Мой человек к тебе приходил. Юл об этом не знал. И когда потом я ему сообщила, что, кажется, видела тебя в атрии в самый разгар наших событий, он сразу обо всем догадался и сказал: „Какая же ты стерва!“… Теперь ты понял или не понял?»

«Что я должен теперь понять?» – спросил Феникс.

«Неужели тогда ты не понял, что я тебе мщу, нарочно сойдясь с твоим другом, с этим всех и вся ненавидящим человеком, презирающим и меня, и тебя, и все, что нас окружает, потому что мы с тобой – римляне, а он – сын Марка Антония! Я думала, хотя бы это тебя устыдит. И ты, наконец, опомнишься и придешь на помощь своей Госпоже!.. Почему ты тогда не пришел и не спас меня от Юла Антония?»

Феникс некоторое время молчал. А потом спросил: «А с Гракхом ты тоже… ты тоже спала с ним, чтобы мне отомстить?»

Не ответив, Юлия выбежала из спальни.

Феникс за ней не сразу последовал. Сначала он убрал кубок с постели. Затем выпил немного вина, приложившись к кувшину. И лишь потом, поставив кувшин на пол рядом с кубком, вышел в атриум. Юлии там не было. Не было ее также в экседре.

Юлию Феникс обнаружил в своем кабинете. Она сидела у него за столом, перебирая в руках дощечки с черновиками стихов. Не оборачиваясь, Юлия заговорила, тихо, хрипло, с каждой новой фразой все более страстно и зло: «Я вдруг подумала: мужчины поздно стареют, а я женщина, мне уже тридцать четыре года, муж от меня сбежал, с Юлом у нас лишь зверства и извращения… А тут Гракх вернулся. И мне, стареющей женщине, представь себе, захотелось… нет, не любви – я его никогда не любила, как, впрочем, и он меня… Мне ласки захотелось, как в прежние годы, когда я с Гракхом спасалась от свинства Агриппы… Я снова позвала его. Но теперь стала сочетать его с Юлом. Как в бане: сначала потеешь в калдарии, а затем во фригидарии остужаешь свое тело… Послушай, если Венере, от которой мы ведем свой солнечный род, – если ей, Афродите-Венере, Юпитер не запрещал, будучи женой Вулкана, иметь главным любовником Марса, делить ложе с Нептуном, с Меркурием, с Аполлоном и, как некоторые рассказывают, даже с ним самим, с Императором Неба, с Трибуном Вселенной!.. Кому она вообще нужна, эта добродетель, если боги над ней смеются?!. По какому праву они ее от меня требуют? Когда Ливия, на всех углах провозглашенная самой добродетельной из добродетельных, Ливия эта водит к отцу молоденьких девочек, чтоб он, утолив свою старческую похоть, ее, лживую рогатую развратницу, не выгнал на съедение волкам – ненавидящим ее всадникам и сенаторам! И он, наигравшись с этими покорными овечками, торжественный и великий, направляется потом в сенат, чтобы там рассуждать о добродетели и принимать законы против разврата… Зачем мне, скажи на милость, хранить мою добродетель, когда любимый мой человек у себя на вилле, как мне донесли, развлекается с певичками и актрисками и с ними якобы лечится от своей несчастной, безответной любви?»