Патриот. Смута. Том 9 (СИ) - Колдаев Евгений Андреевич - Страница 36

Он смотрел на меня, пролепетал:

— Да кто же бабу-то…

— Коли на службе при мне, то от всего опасности жди. И отравить могут. И тебя, и меня и людей. И со спины напасть. И выстрелить. — Я вздохнул. — Жизнь нелегкая наша.

— Все сделаю, господарь. — Он встрепенулся, понимая, что не осерчал я на него. — Во все глаза смотреть буду.

Хлопнул его по плечу.

— Это наука. Хорошо, что обошлось. Опыт будет тебе, да и нам всем.

В коридоре возня почти прекратилась, но народу моего было еще много. Те, что с лавкой штурмовали дверь, ждали дальнейших распоряжений.

Минута где-то у меня ушла на то, чтобы раздать указания. Где какие посты поставить, как на ночлег становиться, что селянам говорить. К ним я решил отправить небольшой отряд, прояснить ситуацию. Нехорошо будет, если деревня за ночь вся обезлюдеет. Лучше бы крестьяне ночевали у себя в домах. Им же по факту ничего не угрожает, а надумать можно чего угодно.

Вдобавок вестовых послал к отрядам, ушедшим на восток к переправам через Москву-реку. Доложить, что у нас и узнать, как у них обстоят дела.

А меня ждали допросы.

С простыми вояками разберутся мои люди. Тут проблем нет. А вот кто главный у них, с ним мне говорить. Еще бы Лыкова-Оболенского этого найти, да тех людей, что вместе с ним везли Феодосию. Вроде бы из монастыря под Серпуховом сбежал совсем малый отряд. Здесь они? Живы ли. Братья то, что в комнате заперлись, говорили что Оболенский того, помер. Ну и с отравительницей этой тоже.

Взвесив все, распорядился найти мне Бориса Михайловича Лыкова-Оболенского, если он, конечно, здесь. Ну и всех князей и бояр, что мы тут накрыли, в приемном покое связанными посадить.

Ну а сам пока с простого начать решил.

— Где отравительница? — Повернулся я к Богдану.

Он как раз передавал свой пост у двери паре других бойцов, строго настрого поясняя, что делать можно, что нельзя и что за дверью не пленница, а очень ценная для господаря, то есть меня персона.

— Как приказывал, господарь. Тут вот в комнате. — Он встрепенулся. — Засова нет, лавкой подперли. Окон там нет, не сбежит.

Отсутствие электрического освещения омрачало многие мои допросы. Да, считай все, проводимые в полумраке домов. Но привычка работать в любой обстановке помогала. Да уже и освоился я с бытом начала семнадцатого века.

Вооруженный трофейным, принесенным снизу подсвечником и двумя свечами в нем, я подошел к двери. Бойцы отодвинули лавку, скрипнули петли.

Вошел.

Женщина сидела в углу. Бубнила что-то себе под нос, молилась, не иначе. В полумраке я чуть лучше осмотрел ее. Не старуха и не девушка. Средних лет. Хотя в эти годы и в двадцать с небольшим и в сорок уже можно было выглядеть примерно одинаково не молодо. Многое от образа жизни зависит.

Одежды на ней были широкие, специально или так привыкла носить. Руки заведены за спину и связаны. Нижнее платье, подол которого и рукава сейчас выглядывали из-под верхнего, чуть более короткого. Передник, украшенный вышивкой. Волосы скрыты платком. Хотя уверен я, что называлось все это как-то иначе, по-умному, но я в истории костюма был не так хорош.

Услышав, что кто-то входит она подобралась, но не подала виду.

— Ну что, душегубка, поговорим. — Я сделал пару шагов, замер посреди комнаты.

Тут всей мебели была широкая лавка да наваленные на нее одеяла. Даже сундука нет. Хотя скорее всего, его вытащили мои вояки. И верно. Мало ли что там можно найти, даже связанными руками изловчится и открыть можно.

Она молчала, не поворачиваясь даже ко мне. Уперлась взглядом в стену, молилась. Отчетливо слышались речитативные тихие фразы. Сделал еще шаг, сел на скамью, свет разместил так, чтобы ее видно было лучше.

Выждал пару секунд.

— Не узнаешь? — Проговорил тихо, спокойно.

Приметил, что дернулась она. Видимо, еще там, в комнате заподозрила, что пред ней какой-то знакомый человек. На этом можно сыграть, на банальном человеческом любопытстве.

— Петля по тебе плачет, душегубка, отравительница. — Помедлил, добавил. — А может костер. Ты же отравить человека хотела, а это… Это ведовством пахнет.

Она продолжала молиться, но чувствовал я, что колеблется все же. Внес я разлад в ее решительные и упаднические мысли.

— Поутру обыщем подвалы, найдем корешки твои. И казни предадим без причастия. Так что да… Молись, не молись, а помирать тебе во грехе.

Задел за живое, она дернулась, резко повернулась, вжалась в стену спиной и уставилась на меня. Миг и злость в глазах ее сменилась на удивление, а потом даже легкий шок.

— Узнала! — Усмехнулся я.

— Ты… — Она попыталась отползти подальше, но уже и так сидела в самом углу. — Ты же…

— Умер? — Я улыбнулся еще шире. Прямо так криво и злобно, по-волчьи. — Схоронил меня князь Мстиславский, да?

— Не может… Невозможно…

— Я же весточки передавал. Людей слал. — Наморщил лоб, вспоминая, как того размазню звали, еще в Ельце. Добрался досюда? Кто знает, но такие частенько не помирают. Слишком скользкие и изворотливые для этого. — Сенька, кажется, Шалымов. Да. Неужто не добрался до вас.

— Нет, нет, ты не он. Не может быть. Я же тебя…

— Меня?

И правда, память реципиента подсказывала, что предо мной Авдотья Лукеришна. Лекарь, травница самого князя Мстиславского. Служила она ему давно, поговаривали в поместье, что ведьма она. На вид ей да — неясно, сколько лет, но мой прошлый я с детства знал ее, и тогда она выглядела примерно так же. Ну, может, чуть меньше было седых волос в голове.

— И отца твоего… — Глаза ее были широко раскрыты. Видно было, что женщина эта пытается отказаться от того, что видит.

Но истина, она, как известно глаза-то режет.

Я покосился на дверь. Закрыто. Ну, значит, можно и поиграть.

— Думаешь, что травки твои и молитвы, и заговоры спасут от всего, что ты сотворила? А, Авдотьюшка, отравительница? Думаешь не готов еще для тебя котел там, в царстве подземном?

— Нет… Нет… — Она смотрела на меня пристально. — Это не ты. Игорюшка тот, рохля. Человек никчемный, слабый, малахольный, а ты… Нет.

Глаза ее еще больше расширились, страха в них прибавилось. Когда недомолвки и недосказанности возникают, вся эта мистика как раз против ведьм и играет. Надумать можно все что угодно. И это разрушает стойкую логическую защиту.

— Видишь, значит. — Я ощерился. — Не я, значит, не Игорь Данилов. А кто тогда? Кто же пред тобой, Авдотьюшка? Раз выглядит он как известный тебе человек? Похож и не похож одновременно. Может…

Она замотала головой, начала читать: «Отче наш».

— Нет… — Почти простонала.

— Думаешь поможет?

Я поднялся, подошел к ней, взял за подбородок. Заставил смотреть в глаза. Вблизи держал подсвечник, чтобы мы видели друг друга вполне хорошо. Света, конечно, маловато было, танцевал он, дергался, но вблизи я ощущал, что ее переполняет страх. Со смертью она уже смирилась, понимала, что раз княжну отравить и зарезать решилась — казнь ее ждет. Но вот судьба ее бессмертной души беспокоила эту женщину. И с каждым мгновением все сильнее.

— Ну что. Поговорим теперь. И… Memento mori Venefica. — Произнес зло. Означало это, помни о смерти, отравительница. — Тебя ждут там. Заждались те, кому ты зелье подносила. И господин твой.

— Vade retro, Satana. — Прошептала она в ответ, что значило, отойди, сатана. Но в словах ее не было решимости. Все больше растущий страх накрывал травницу.

— Ты же знаешь, что не уйду. — Я буравил ее взглядом. — Ты отвары готовила. Скольких со свету свела. Мстиславский твоими усилиями всех извел. А ты что? Молилась? За них? Но готовила, варила. — Тряхнул ее. — Ну! Кайся!

Она скривилась, сцепила зубы так, что они аж заскрипели.

Я поднес свечи еще ближе.

— Гореть тебе в аду, как и господину твоему. Упырю, убийце, заговорщику.

Она попыталась вырваться, но я держал крепко, смотрел прямо в душу и видел там растущий, накатывающий волнами страх. Губы ее тряслись. Человеческого осталось в ней действительно мало. Но возрастающий ужас, именно он подпитывал ее последние годы. Помирать с таким багажом грехов, это верная дорога в самое глубокое пекло.