Патриот. Смута. Том 10 (СИ) - Колдаев Евгений Андреевич - Страница 2

Видел я, что говорили они об этом с патриархом, обсуждали. Но старик, святой отец, видимо убеждал Голицына в том, что Шуйский избран богом. В целом — стабильность дело хорошее, и к ней призывал священник. Только вот никакой стабильностью уже давно не пахнет, и трон под Василием не просто шатается, а из стороны в сторону уже летает. И время полета пошло на часы, а может, даже на минуты.

— Ты пойми. Пока мы с тобой здесь лясы точим, Мстиславский уже может людей собрал. К тебе сейчас придут, позовут в кремль, а там что? Говорить с тобой будут или в подвалы кинут? Что думаешь? Что Иван Федорович обычно для противников своих политических готовит?

— Хм…– Прогудел князь.

А я продолжал давить.

— Скопина, как мыслишь, кто отравил?

— Так это. — Он встрепенулся.

— Бумаги есть, свидетели, ведьма что зелье сварила, в Хвилях сидит. — Я видел, как его лицо меняется. Видимо, последние колебания я порушил своим заявлением.

— Это правда? — Проговорил зло князь, повторил. — Правда?

— Это мое слово. Я доказательства с собой не взял, в поместье они. Но, чем хочешь поклясться могу, Василий Васильевич.

— Отца твоего я знал. Памятью его поклянись.

— Вот тебе крест. — Я недолго думая перекрестился. — Памятью отца своего клянусь, что с ведьмой говорил и бумаги видел. Мстиславский повинен в смерти Скопина.

— Едем, проговорил он холодно. Собор так Собор. Пусть Бог и Земля решат, кому нами править.

— Сделаем. Что должны и будь что будет. — Проговорил я, поддерживая его.

Он махнул рукой и повлек своих людей за собой. Я тоже дал приказ и колонна двинулась следом.

— Богдан. — Проговорил я тихо. — Чуть что неладно, заваруха какая, труби что есть сил. И приказа жди, если ее не будет.

— Все понял, господарь. — Он ответил также шепотом.

— Пантелей, ты тоже, со знаменем. Чуть что, сразу раскрывай. Оно врагов смутит, хотя бы на миг, время выиграем. И приказа жди.

— Сделаю, господарь, не сомневайся.

Приказал по колонне передать, чтобы люди готовы были. Предстояло нам сейчас не шуточное действо. Взять ворота. Василий Васильевич то решил, что сейчас своими и моими силами здесь все решит, Мстиславского скинет, а дальше… Дальше, как пойдет, может и Шуйского оставит, а меня прокинет. Видно было, что колеблется он в плане верности Василию. Не готов предать его. Все же какие-то общие интересы их связывали. А я кто?

Как уже я думал чуть ранее, для этого князя, я простой выскочка. Какой-то удачливый человек или тот, за кем стоят какие-то иные силы. Вряд ли боярин Голицын мог поверить, что какой-то Игорь Васильевич является значимой величиной. Да еще и молодой, управлять таким же можно.

Я пропустил вперед порядка двух десятков бойцов, и только потом сам двинулся через надвратную башню. Слева и справа, сверху были видны бойницы. А также отверстия для того, чтобы поливать прорвавшихся чем-то раскаленным. Маслом — да не напасешься его, еще и поджечь могут, а вот кипятком, отчего нет.

Проехали без приключений, хотя видел я и слышал, что в башне какая-то возня идет.

Въехали в столицу.

Людно было очень. И плотно в плане застройки настолько, что я чуть ли не присвистнул. И это же окраина. Дома ютились друг к другу невероятно близко. Одно, двух и даже трехэтажные. Свободной земли особо-то и не было. Улица, которая называлась в народе Чертопольская, а в записях числилась, как Пречистенская, была достаточно широка, но на ней стояли возы и толпились у ворот люди. У обвода стен тоже улицы имелись и тоже были запружены людьми, куда-то торопящимися по своим делам.

Стоял шум, гам

Это в корне отличалось от всего того, что я видел ранее. Москва, как и в мое время, так и сейчас, не была похожа ни на один из городов Руси. Огромная, плотно населенная, укрепленная. Здесь кипела жизнь. Бурлили интриги. Зрели заговоры.

И сюда я вошел со своими людьми.

Потратив пару мгновений чтобы осмотреться, я уставился на скопление народу. Князь Голицын и его люди только что вернулись с выезда мне навстречу, говорили с еще каким-то вооруженным отрядом. И люди эти, их было чуть больше десятка, очень опасливо посматривали на вступающие за стену мои сотни. И чем нас становилось больше, тем недоверие и напряжение в их глазах росло.

Конные, снаряженные, в хороших кафтанах, с оружием — сабли и саадачные наборы у седел. Вроде даже два пистолета приметил, а может, и больше было. Слишком кучно они стояли, не поймешь так. С моей позиции. Главный, который говорил, был в тигеляе и плотной, явно выполняющей защитные функции, шапке. А за поясом его был добротный пернач. Таким доспехи пробивать в бою можно. Опасное оружие, не очень сноровистое и сподручное. Фехтовать им не особо то можно. Но если попасть, да с хорошим размахом, даже латы пробить может такая штука.

Все было рядом. Вот прямо несколько метров, рукой подать.

Здесь же, слева и справа от надвратной башни были подъемы на нее и на стену. Видно было, что людей там не так чтобы много. Может быть, на весь участок стены наберется человек сорок. Причем многие из них как-то халатно относились к дозорной службе. Сидели на парапете, отдыхали, болтали. И это притом, что в стены города въезжает пара сотен оружных людей.

Это вообще как?

Моих ушей достигла речь тех самых приезжих к воротам со стороны столицы.

— Князь, Царь тебя видеть желает. Говорю же, к себе требует.

— Так и я тебе говорю, понять хочу, чего желает он от меня. — Упирался Голицын. — Служба у меня. Вот от Хвилей отряд сборный пришел. — Он махнул в мою сторону. — Люди Мстиславского явились. Их разместить надо, к Ивану Федоровичу направить. Сопроводить. Понять хочу, срочно или нет, или чего?

— Ты что же это, указа царского ослушаться хочешь! — Тот, кто говорил с князем, все больше нервничал.

— Это кто? — Я спросил у замершего и продолжающего трястись рядом Ивана Петровича.

Но тот ответить не успел.

Один из пришедших к воротам толкнул своего скакуна, тот сделал шаг, сместился. Проговорил что-то тихо его всадник главному, и тот встрепенулся, вскинулся.

— Князь, ты что же! Это не люди Мстиславского! — Заорал он. Захрипел внезапно. — Измена…

Последнее он уже говорил булькая, потому что стрела воткнулась ему прямо в горло.

— Давай! — Заорал я. Взмахнул рукой.

Дальше события стали разворачиваться очень и очень быстро.

Пантелей вскинул знамя, дернул, и развернулось оно, показывая всем собравшимся багряное полотно с изображением хмуро смотрящего лика Иисуса Христа. Богдан вскинул к губам рог и начал трубить, подавая тот самый сигнал, о котором мы с Чершенским сговорились.

Абдулла пустил еще одну стрелу, вскинул лук, остановился. Приказа ждал.

Люди Голицына и эти, приехавшие то ли от Шуйского, то ли от Мстиславского, раз узнали что мы не их союзники, схватились на саблях.

— Бойцы, на стены! Зря людей не бить! Ворота взять! Пушки откатить! — Начал орать я приказы.

Мои люди, имея нешуточный боевой опыт, рванулись быстро исполнять указания. Спешивались, вскидывали аркебузы, выхватывали сабли. Отряд ломанулся к лестницам, к дверям в башню. Нужно не дать ее закрыть. Раз здесь неразбериха началась, надо действовать.

Голицын чуть отступил, люди его прикрыли и теснили прибывших. К ним присоединялись выбегающие из домов на шум. Видимо, все его сотни были здесь и расквартированы, размещены в этих домишках. На стенах сторожила лишь часть, а остальные занимали слободу. Как только началась заварушка, полк пришел в действие. Хотя полк, одно название, помнил я, что под началом воеводы от силы пара сотен человек.

«Измена» — Больше никто не вопил.

Люди, что с ходу не влетали в сечу на предбашенной площади-перекрестке замирали, смотрели на нас, сгрудившихся у ворот, на знамя, что реяло над нами. Опасливо косились на аркебузы, на бойцов, которые готовы были в любой момент выдать залп.

А за стеной, там, снаружи, гудели в ответ нашему зову рога. На грани слуха доносился стук копыт и конское ржание. Чершенский шел. Нам бы простоять минут пять, продержаться, если все эти люди, что за Голицына стоят, порешив приезжих и обвинивших их в измене, на нас повернутся.