Дикое поле (СИ) - Тарасов Ник - Страница 39

— Ладно, бьратцы, — сказал я громко. — Представление окончено. Всем за работу. И ведь у нас ещё две бочки золы не просеяны. Помните?

Жизнь продолжалась. Под запахом уксуса и под прицелом тысячи турецких ружей, которые уже где-то там, далеко в степи, начинали свой марш к нашим стенам.

Глава 14

В управленческой практике есть понятие этической дилеммы. Это, например, когда ты, будучи руководителем отдела, должен принять решение, которое выгодно компании, но идет вразрез с твоими личными чувствами. Например, спасти карьеру сотрудника, который месяцами писал на тебя доносы, просто потому, что он единственный, кто держит в голове всю архитектуру корпоративной ИТ-инфраструктуры — сетевые схемы, права доступа, резервное копирование и накопленные временные решения, и его внезапный уход без передачи гарантированно обрушит работу отдела.

В реалиях XVII века никакой технической системы, на которой держится весь порядок, не существует, конечно. Но вот живая сила, даже такая гнилая, как мой заклятый «друг» Григорий, всё ещё числилась в условной балансовой ведомости гарнизона как актив.

Григорий держался долго. Он был, надо признать, жилистым гадом. Пока другие сгорали от обезвоживания за сутки, он, судя по всему, боролся с бактериями на чистой злости. Но биология — наука упрямая, она не признаёт ни авторитетов, ни интриг. Если ты пьёшь сомнительную сырую воду и не моешь руки, считая гигиену «бабьей прихотью», то финал предсказуем, как утреннее похмелье после шумной гулянки накануне.

Его притащили ко мне на третий день после «уксусного бунта», до обеда. Точнее, не притащили, а приволокли под руки двое из его же собутыльников — сами бледные, но ещё ходячие.

— Семён… — прохрипел один из них, отводя глаза. — Тут это… Григорию худо совсем. Понимаем, но… Всё-таки наш, казак как-никак.

Они бросили его на лавку у входа в мою «приёмную» под открытым небом, где стояли чаны с дезинфекцией.

Григорий выглядел жалко. Его лицо, и без того бывалое после моих кулаков, теперь напоминало маску смерти: заострившийся нос, ввалившиеся щеки, серая, пергаментная кожа. Губы потрескались и покрылись коркой. От него разило так, что даже привычный ко всему Прохор, стоявший рядом и помешивающий щелок, брезгливо сморщился. Штаны «стратега» и «борца за традиции» были мокрыми и грязными насквозь. Дизентерия унижает человека, превращая его в текущее, бесконтрольное тело, лишенное достоинства.

Я подошел к нему, вытирая руки о тряпку, пропитанную уксусом.

Григорий с трудом разлепил глаза. В них не было мольбы, но плескалась дикая, животная ненависть пополам со стыдом. Он ненавидел меня сейчас больше, чем когда-либо. Ненавидел за то, что я стою над ним — здоровый, чистый, власть имеющий. А он валяется в собственной дряни у моих ног.

— Ну что, «борец с колдовством»? — спросил я тихо, глядя на него сверху вниз. — Прижало?

Григорий попытался что-то ответить, но из горла вырвался только сухой хрип. Он дернулся, пытаясь приподняться, но силы оставили его.

— Не… трожь… — прошипел он еле слышно в ответ на мою проверку его пульса и лба. — Сдохну… но не от твоих рук…

— Сдохнешь, — согласился я равнодушно. — Обязательно сдохнешь. Через полдня, судя по обезвоживанию, температуре и пульсу. Сердце встанет, и привет. Орловскому будет о чем написать в отчете: «Потеря бойца по причине собственной дурости».

Я повернулся к Прохору.

— Готовь микстуру. Двойную порцию коры и соли.

— Не буду… — Григорий сжал зубы, мотая головой. — Отравишь…

Это было даже забавно. Человек, стоящий одной ногой в могиле, все еще делает вид, что у него есть выбор.

— Слушай меня, Гриша, — я присел перед ним на корточки, не обращая внимания на вонь. Хотя… нет, обращая. Но не это сейчас было главное. — Если бы я хотел тебя убить, я бы просто прошел мимо. Ты сейчас не боец. Ты — куча грязного белья. Мне даже мараться не надо. Но вот беда: ты — казак. А у нас тут каждый человек на счету. Мне каждый ствол нужен на стене, даже если этот ствол кривой и ржавый.

Я схватил его за подбородок — крепко, пальцами — и повернул лицо к свету. А затем молвил с философским видом Платона:

— Так что у тебя выбор простой. Либо ты сейчас принимаешь мою помощь, выживаешь и потом — делай, что хочешь. Либо ты тихо умираешь здесь, в своей луже испражнений, как шелудивый пес. Решай.

В его глазу мелькнуло что-то… это было не смирение. Это был холодный расчёт. Он хотел жить. Жить, чтобы мстить. Жить, чтобы видеть мой крах. И ради этого он был готов пройти через унижение спасением.

Он расслабил челюсть.

— Лечи… ирод, — выдохнул он.

Я выпрямился. Жалости не было. Была только работа. Грязная, неприятная работа ассенизатора человеческих тел.

— Раздеть его, — скомандовал я притихшим зевакам. — Дотла. Одежду — в костер. Прямо сейчас. Это не тряпки, это рассадник.

— Семён, холодно же… — вякнул кто-то.

— Не замерзнет. Вода горячая. В корыто его.

Процедура была суровой. Я не стал деликатничать. Мочалкой с зольным щелоком мы с Прохором отдраивали его тело, не обращая внимания на его слабые попытки сопротивляться. Щелок щипал растертую кожу, Григорий шипел и выл сквозь зубы, но терпел.

Для него это было пыткой. Не физической — моральной. Я видел, как его коробит от каждого прикосновения моих рук. Он чувствовал себя куклой, вещью, которую хозяин решил почистить, чтобы она ещё послужила. Это ломало его эммм… «авторитет» сильнее, чем любой удар в челюсть. Там, во дворе, был бой равных (пусть и короткий). Здесь было милосердие победителя к поверженному ничтожеству. Самая горькая пилюля для такого эгоцентрика, как он.

— Пей, — я поднес к его губам глиняную кружку с густым, вяжущим отваром дубовой коры, подсоленным для задержки воды.

Григорий отвернул голову.

— Пей, говорю! — я сжал ему нос, заставив открыть рот, и влил жидкость насильно. Он закашлялся, поперхнулся, но проглотил. — Горько? Ничего. Земля на вкус ещё хуже.

Мы возились с ним около часа. Вычистили, напоили, позаботились о старых ранах, которые начали гноиться из-за грязи. Дали чистую одежду, уложили на солому в углу лекарской избы — лежаки все уже давно были заняты. Такими же, как он.

После процедуры я и все помогавшие тщательно вымыли руки.

К вечеру ему стало лучше. Температура спала, взгляд прояснился. Я сидел за столом, кратко записывая расход припасов на бересте, когда почувствовал на себе его взгляд. Упорный, недобрый, полный яда.

— Доволен? — проскрипел он с лежанки. Голос был слабым, но яд в нем был концентрированным. — Показал всем… какой ты… благодетель?

Я даже не повернулся.

— Я делаю свою работу, Григорий. Ремонтирую сломанный инвентарь.

— Инвен. что?.. — он хрипло рассмеялся, и смех перешел в кашель. — Ты думаешь, я не понял? Думаешь, дурак?

Я отложил писало и повернулся к нему.

— О чем ты?

— О том, откуда эта хворь взялась, — его глаз сверкнул в полумраке. — Ни с того ни с сего. Весь острог слег. А твои — нет. Твои «лысые» ходят, как ни в чем не бывало.

— Потому что мы постоянно руки моем, болван, — устало ответил я.

— Врешь, — прошептал он с убежденностью фанатика. — Не в руках дело. Ты это сделал. Ты. Ты навел эту порчу. Подсыпал чего в воду или харчи… или слово знаешь чёрное. Чтобы всех свалить, а самому чистеньким остаться.

Я смотрел на него и поражался. Это была уже не просто подлость. Это была патология. Его мозг, поврежденный травмой, конструировал реальность, в которой он — жертва великого заговора, а я — всемогущий демон. Он не мог признать, что я просто умнее и чистоплотнее. Ему нужно было мистическое, злодейское объяснение моего успеха.

— Ты бредишь, Гриша. Спи.

— Я не брежу… — он приподнялся на локте, лицо его перекосило. — Ты специально. Чтобы власть взять. Вон, Орловского запугал, под лавку загнал… Сотника в сторону отодвинул. Теперь ты тут царь-батюшка. Лекарь… Спаситель… Тьфу!