Дикое поле (СИ) - Тарасов Ник - Страница 4

Мухи. Жирные, зеленые мухи роились над ранеными с деловитым гудением, садясь на открытые язвы, ползая по лицам тех, у кого не было сил их смахнуть.

Мой взгляд менеджера по продажам, заточенный на поиск неэффективности и недостатков, буквально взвыл от перегрузки. Изъяны были везде. Тотальная, катастрофическая антисанитария. «Да, это жёстко!» — сказал бы Демид', — подумал я, чувствуя, как к горлу подступает тошнота.

Тут сепсис был не риском, а гарантированной опцией, включённой в пакет услуг.

Я присмотрелся к тем, кто ходил между лежаками. Казаки. Те самые «легендарные воины», о которых с таким придыханием писали в учебниках.

Иллюзии рассыпались в прах быстрее, чем карточный домик на ветру.

Никакой дисциплины. Двое сидели прямо на лавке у входа, громко гоготали и резались в кости, пока рядом кто-то умирал, хрипя простреленной грудью. Третий, с перемотанной грязной тряпкой головой, хлебал что-то из фляги, явно не воду, и орал на четвертого, требуя вернуть долг.

— Эй, ты, пёс шелудивый! — орал он. — Верни монеты, а то я тебе вторую ногу прострелю, чтоб одинаковые были!

Это было похоже не на элитное воинское формирование, а на раздолбанный ЧОП из девяностых. Сборище вооруженных маргиналов, где каждый сам за себя, где понятие «субординация» существует только до первой чарки, а тактика сводится к пьяной удали: «Эх, раззудись плечо, рука размахнись!».

Неорганизованная толпа. Сброд.

Дверь распахнулась, впуская сноп яркого дневного света и клубы пыли. В помещение ввалился грузный мужик в кожаном фартуке, на котором бурые пятна наслаивались друг на друга, как годовые кольца на деревьях. Руки по локоть были в чем-то красном и липком.

Местный эскулап. Или, правильнее сказать, коновал, одинаково уверенно резавший и людей, и скотину.

Он прошел к центру, где на столе прямо среди объедков и чьей-то шапки лежал набор инструментов: жуткого вида клещи, пила с крупными зубьями (такой дрова пилить, а не кости), и кривой нож.

— Ну, кого тут резать следующим? — весело гаркнул он, вытирая руки о фартук, чем только размазал грязь. — Тащите того, с ногой! Гнить начала, смердит мочи нет.

Двое так называемых «санитаров» подхватили молодого парня с дальней лежанки. Тот заорал, задрыгал здоровой ногой, пытаясь вырваться, но его грубо швырнули на стол.

Я смотрел на это, и внутри меня закипала холодная, злая ярость. Это было грубо и криво. Это было варварство. Это было расточительство. Это была порча человеческого ресурса.

Коновал подошел к столу. Он даже не ополоснул руки. На его пальцах я видел черную грязь под ногтями, смешанную с засохшей кровью предыдущих пациентов. Он взял нож, осмотрел лезвие и… просто плюнул на него, протерев большим пальцем.

— Так, держите его крепче! — скомандовал он.

Терпение лопнуло.

Встать было тяжело, колени дрожали, но я заставил себя подняться. Шаг. Второй.

— Стой! — мой голос прорезал гвалт и стоны, как хлыст.

В избе повисла тишина. Коновал замер с ножом в руке, медленно повернул ко мне тяжелую, бычью голову.

— Едрить! Чего тебе, Семён? — буркнул он, опасно сузив глаза. — Жить надоело? Или тоже отпилить чего хочешь? Ложись, по милости моей, сегодня — за полцены возьму.

В углу загоготали игроки в кости.

— Руки, — произнес я четко, тоном, которым обычно отчитывал нерадивых стажеров за сорванные дедлайны. — Помой руки. И нож прокали на огне.

Коновал уставился на меня, будто я заговорил на птичьем языке. Потом его лицо расплылось в глумливой ухмылке.

— Ишь ты, барин выискался, — протянул он, обращаясь к зрителям. — Руки ему мыть! А может, тебе еще и задницу зольной водой подмыть?

Смех стал громче.

— Да тут веселья никакого нет. Ты сейчас занесешь ему инфекцию, — продолжал я, игнорируя смех. Я подошел вплотную к столу. Теперь нас разделяло полметра. — Грязь с твоих рук и от твоего плевка на нож попадет в рану. Начнется нагноение. Гангрена. Или заражение крови. Он сдохнет через несколько дней в муках. Ты не лечишь его, ты его убиваешь.

Улыбка сползла с лица лекаря. Он шагнул мне навстречу, нависая своей тушей. От него разило перегаром, чесноком и старой кровью.

— Ты меня учить будешь, недоросль? — прорычал он мне в лицо, брызгая слюной. — Я тут двадцать лет людей штопаю! А ты кто такой? Безродный голодранец! А ну пшел на место, пока я тебе кишки не выпустил!

Он толкнул меня в грудь липкой ладонью.

Но это была ошибка. Фатальная.

И для меня — сигнал к действию. Мой мозг, привыкший работать в режиме стресса, и тело казака Семёна, привыкшее к дракам, сработали в унисон.

Он замахнулся ножом, лениво, видать, чтобы припугнуть.

Перехват.

Моя левая рука выстрелила вперёд, сжимая его запястье; пальцы вдавились в болевую точку между лучевой и локтевой костью. Коновал взвыл, пальцы его разжались, и нож вгрызся в пол, задрожал и замер.

В следующее мгновение я выкрутил его руку за спину, заставляя его согнуться, и с силой впечатал лицом в столешницу, прямо рядом с визжащим от страха парнем, которому собирались пилить ногу.

— ААА! Сука! Чтоб тебя! Пусти! — заорал лекарь.

— Слушай меня внимательно, мясник, — прошипел я ему на ухо, чуть усиливая давление на вывернутый сустав. Хрустнуло плечо, но не от перелома, а от точного болевого удержания. Я держал его на грани, ясно давая понять, что могу пойти дальше, но сознательно не делаю этого: его навыки рук ещё были нужны для пользы делу. — Я не для того тащил сотника через полстепи, и не для того этот парень выжил в бою, чтобы ты угробил их своей ленью и тупостью.

В помещении стало тихо, как в гробу. Даже мухи, казалось, перестали жужжать. Игроки в кости замерли с открытыми ртами. Никто не ожидал от тихого Семёна такой прыти.

— Воды! — скомандовал я, не отпуская коновала. — Горячей. Кипятка! И алкоголь! Что там у вас есть? Живо сюда!

Один из санитаров, ошалело хлопая глазами, подорвался с места и побежал к выходу.

Я рывком поднял коновала и швырнул его к лохани с водой, стоявшей у входа.

— Мыть, тварь! — рявкнул я. — Окунай руки и три с золой, с песком, чем найдёшь, пока кожа не слезет! Или я тебе их сломаю. Обе.

Коновал посмотрел на меня. В его глазах я увидел страх. Животный страх перед силой, которую он не мог понять. Очевидно, в моих действиях он увидел холодный, расчетливый гнев человека, который имел талант к управлению процессами и не терпит бардака.

«Лекарь» засунул руки в воду.

— Сильнее три! — приказал я, поднимая с пола его нож. — А это мы сейчас прокалим. И, запомни, пёс: если хоть один здесь сдохнет от гнойной лихорадки после твоих манипуляций, я спрошу с тебя лично! Как с вредителя в хозяйстве.

Он испуганно кивнул в ответ, демонстрируя покорность.

Я повернулся к затихшим казакам.

— А вы что уставились? Представление окончено. Кто может ходить — тащите дрова, будем воду кипятить. Остальные — бейте мух тряпками наотмашь. Отгородим здесь место от заразы.

— Отгородим место? — спросил бородач робко.

— Ну… чтобы болезнь дальше не поползла, — ответил я.

— Кто это? — шепотом спросил кто-то из угла.

— Семён… — неуверенно ответил другой. — Вроде он. А говорит, как воевода…

— Работаем! — хлопнул я ладонью по столу, запуская порядок в этом филиале ада.

Время в лекарской избе текло тягуче, как засахарившийся мед. После моей «презентации» новых санитарных норм, коновал, которого, как выяснилось, звали Прохором, ходил тише воды, ниже травы. Он бросал на меня косые, слегка злобные взгляды, но руки вымыл исправно — видимо, перспектива иметь сломанные конечности пугала его больше, чем нарушение вековых традиций лечебного свинства.

Я сидел у изголовья сотника, как телохранитель, поставленный сторожить чужую жизнь, не имея права ни отойти, ни отвлечься. Мой «ключевой клиент» был плох, его лихорадило, но дыхание выровнялось, стало глубже. На место раны ему наложили тугую повязку, пропитанную крепким хлебным вином — самым распространённым алкоголем в этих селеньях в то время. Руку зафиксировали.