Фартовый (СИ) - Шимохин Дмитрий - Страница 1

Фартовый

Глава 1

Глава 1

Сумерки над Невой сгущались медленно, неохотно уступая место ночи. Ветер крепчал.

Мы сидели у распахнутых дверей сарая, как заговорщики перед бунтом.

— Не жалей, Сеня, лей гуще, — шептал Шмыга, подставляя мне кусок черствого хлеба. — Чтоб наверняка.

Я аккуратно, стараясь не пролить ни капли драгоценной жидкости, капал на сухари и куски хлеба. Темная, вязкая капля упала на мякиш, мгновенно впитавшись.

— Это тебе не подливка к жаркому. Переборщишь — собака сдохнет.

Мы готовили «угощение».

— Значит так, — я убрал пузырек во внутренний карман, заткнув пробкой. — Запоминай, голова садовая! — кивнул я на два холщовых мешочка, лежащих перед нами.

— В темном мешке — сонные. Для тех, кто гавкать вздумает и на контакт не пойдет. В светлом — чистые сухари и мясные обрезки. Смотри, не перепутай, а то я тебе уши оборву.

— Да понял я, понял, — обиженно фыркнул Шмыга, затягивая завязки на темном мешке. — Я ж не дурак. Темное — ночь, спать. Светлое — день, жрать.

— Логично, — усмехнулся я. — Смотри, пальцы не оближи после темного, сам рядом с собакой ляжешь и до утра прохрапишь.

Рядом, привалившись спиной к стене сарая, сидел Сивый. Он уже успел подремать и теперь с интересом наблюдал за нашими манипуляциями, пожевывая травинку.

— А им кошмары сниться не будут? — хохотнул он басом. — А то как начнут во сне выть, всю охрану перебудят.

— Им Сивый, розовые слоны сниться будут, — ответил я, вытирая руки ветошью.

Последняя полоска заката догорала, растворяясь в черноте. На небе проступали редкие звезды, но луна, к счастью, была скрыта плотными облаками.

Ушибы после драки начали ныть, напоминая о бурной дневной программе, но азарт предстоящего дела глушил боль.

— Ну, всё, — тихо сказал я, и голос мой прозвучал как выстрел в тишине. — Пора.

— С Богом, — перекрестился Сивый, сплевывая травинку.

— С Богом не получится, — криво усмехнулся я, шагая к лодке. — В таком деле Бог в сторону отворачивается. Сами справимся. Отчаливаем!

Шли бесшумно, только вода тихо журчала под килем. Шмыга теребил в руках гостинцы для кабысдохов.

Громады барж темнели на воде, как туши доисторических левиафанов.

— Сюда правь, — зашипел Шмыга, сидевший на носу. — К третьей. Тут собачка добрая, Полкаша. Подкормил пару разов, так он теперь меня за родного считает.

Мы подошли к борту. Сверху, с темной палубы, раздалось тихое, приветливое ворчание и стук хвоста о доски.

— Свои, Полкашка, свои, — прошептал Шмыга и ловко метнул наверх недоеденный кусок мяса.

Сверху зачавкали.

— Давай, лезь, глянь, чего там, — скомандовал я.

Шмыга, цепляясь обезьяной взлетел наверх.

— Ну? — поторопил я шепотом. — Мука?

— Ща… — Шмыга засунул руку в разрез, потом в рот. — Тьфу ты! Гадость какая!

— Чего там?

— Семечки какие-то… Мелкие, жесткие. — Он сплюнул в воду. — Конопляное семя, кажись! Птиц кормить или масло давить.

— На хрен оно нам? — вызверился я шепотом. — Кашу я тебе из него варить буду?

— Так собака ж добрая… — оправдывался Шмыга, свешиваясь с борта.

— Я те щас веслом перекрещу, собаковод хренов! Надо туда, где не собака добрая, а где мука или гречка! Или еще чего интересного. Отчаливаем!

Мы оттолкнулись от борта с бесполезным грузом.

Подплыли к следующей барже. Эта сидела в воде еще глубже.

Едва мы приблизились, сверху раздался злобный, хриплый рык. Собака не лаяла, она именно рычала, готовясь броситься.

— Эта все равно лаять будет, — прошептал Шмыга, вжимая голову в плечи. — Зверюга, а не пес.

— Значит, ужинать пора, — я достал из темного мешка пару сухарей, пропитанных лауданумом. — На, жри, цербер.

Я размахнулся и закинул приманку на палубу. Рычание смолкло, послышалось жадное чавканье и стук зубов.

— Ждем, — скомандовал я. — Пока лекарство подействует, проверим соседнюю. Греби, Сивый.

Мы сделали круг, подойдя к барже поменьше. Там охраны не было слышно — видимо, собака спала на другом конце. Шмыга снова слазил наверх, проверил.

— Гречка! — радостно шепнул он сверху. — Крупная, ядрица!

— Добро. Запоминай место. А теперь — назад, к муке. Клиент должен был созреть.

Вернулись. Тишина. Только плеск воды.

— Шмыга, глянь.

Мелкий поднялся, заглянул через фальшборт.

— Спит, — хихикнул он. — Лапы раскинул, язык вывалил. Хоть на хвост ему наступай.

— Отлично. Работаем. Сивый, Шмыга, наверх. Я на приеме.

Парни забрались на палубу.

— Ого… — донесся сверху сдавленный голос Сивого. — Сеня, тут кули неподъемные! Пятипудовые! В воду уйти может.

Пять пудов — восемьдесят кило с гаком. Да еще в неудобном, пузатом мешке, который норовит выскользнуть.

— Не дури! — шикнул я снизу. — Веревки вяжите!

И кинул им моток крепкой пеньковой бечевы.

— Вяжите за уши мешка, и кантуйте к борту. Вдвоем! Не поднимайте, а волоките! Потом по веревкам спускайте, а я тут приму. Только плавно, если уроните — дно проломим, и пойдем ко дну вместе с мукой.

Сверху запыхтели, заскрипели доски палубы. Показался первый грязно-серый куль. Он полз через борт, как огромная гусеница. Веревка натянулась, затрещала.

— Ух, — сипел Сивый от натуги.

В это время я в лодке растопырил руки, принимая груз. Мешок лег на дно ялика тяжело, как могильная плита.

— Еще давай!

Второй куль лег рядом, а там и третий. Лодка осела на сантиметров десять. Еще два куля, и я понял, что хватит.

— Хватит! — скомандовал я.

Когда Сивый и Шмыга спрыгнули обратно, лодка опасно закачалась.

Ялик замер, дрожа на воде. Нас было трое, плюс двести сорок кило. Перебор. Явный перебор.

— Сеня, мы ж сейчас булькнем… — с ужасом прошептал Шмыга, боясь шевельнуться.

С тоской я посмотрел на воду. Черную, ледяную. Либо бросать мешок за борт, либо рисковать, либо… разгрузить балласт.

— Гребите к берегу, — сказал я, расстегивая куртку.

— Ты чего? — вытаращил глаза Сивый.

— Жить хочу. И гречку жалко.

Раздевшись, тут же задрожал от холода.

— С Богом, — выдохнул я и, стараясь не качнуть лодку, перевалился за борт.

Ух ты, е-мое, как ожгло-то!

Сердце екнуло и пропустило удар. Словно тысячи иголок вонзились в кожу одновременно. Вода оказалась не просто холодной — она была ледяной, обжигающей, выбивающей воздух из легких. Нева и летом не сильно теплая, а тут — считай, середина сентября…

— Ух… — вырвалось у меня сквозь стиснутые зубы.

Ялик сразу приподнялся, будто вздохнув свободнее.

— Сеня! — испуганно пискнул Шмыга.

— Греби, идиот! — прошипел я, цепляясь пальцами за корму лодки.

Сивый налег на весла. Лодка медленно, тяжко двинулась к берегу. Я болтался сзади, как поплавок, чувствуя, как холод пробирается внутрь, сковывая мышцы. Ноги свело почти сразу, но я терпел, подгребая рукой.

Эти двести метров показались мне вечностью.

Когда ноги коснулись дна — илистого, вязкого, — я был уже синий.

Наконец мы уткнулись в берег, и я выполз на песок, стуча зубами так, что казалось, они сейчас раскрошатся. Тело била крупная дрожь.

— Раз… разгружай! — выстучал я, натягивая сухую куртку прямо на мокрое тело. — В сарай тащите! Бегом!

Парни, видя мое состояние, без лишних слов похватали тяжеленные мешки и поволокли к сараю.

— А я… я пока греться… — просипел я и, тут же начал вытирать себя дерюгой, а потом одежду одел, сразу стало лучше.

Пока я выбивая дробь зубами и пытаясь вернуть чувствительность окоченевшим конечностям, конвейер не останавливался.

Жадность — двигатель прогресса, а голод — лучший мотиватор. Ялик, скрипя уключинами, сходил к крупяной барже еще раз, пока я прыгал на берегу, отогреваясь.

— Принимай! — сипел Сивый, выкатывая на берег очередной серый куль.