Фартовый (СИ) - Шимохин Дмитрий - Страница 41

Это был наган! Ранняя, офицерская модель бельгийской сборки. Я узнал его сразу: овальная мушка, хищный, стремительный силуэт рамы, характерные очертания шомпола-экстрактора. Красавец. Семь патронов, надежный, как кувалда, бьет точно. Не то что мой разболтанный «Бульдог».

Ладони аж зазудели. Вот бы такой ствол в карман… С таким аргументом любой разговор короче становится. Мысль, привычная и дерзкая, тут же кольнула мозг: а может, взять? Купить я его не смогу, разрешение нужно. А вот взять… Ночью. Это было бы неплохо.

Пока забирал кулек с серьгами, я незаметно, исподлобья огляделся, оценивая обстановку. Дверь мощная, обитая железом. Замок внутренний, хитрый. Сейф? Вон он, в углу, несгораемый шкаф Сан-Галли. На Кота с его отмычками надежды нет.

«Может, через окно?» — подумал я, переводя взгляд на зарешеченный проем. Решетка старая, в стене сидит неплотно. Если тихонько разжать, можно стекло вырезать и…

И тут я увидел это. Вдоль оконной рамы, почти сливаясь с деревом, тянулись тонкие, едва заметные проводки в гуттаперчевой изоляции. Они уходили вверх, к небольшой эбонитовой коробочке над притолокой, а оттуда — куда-то в глубь стены.

Сигнализация! Электрический звонок. Я похолодел. Черт побери, прогресс не стоит на месте. Днем цепь разомкнута, а на ночь, когда ставни закрывают, они замыкают контакт. Стоит открыть окно, разбить стекло или просто разомкнуть цепь — и где-то в комнате сторожа, а то и в полицейской будке на перекрестке начинает надрываться электрический звонок. Это резко усложняло дело! Это делало налет практически невозможным для нас.

Я вышел из ломбарда, сжимая в кармане кулек с серьгами.

— Ну что, долго ты? — проворчал Упырь.

— Пошли, — буркнул я.

Мы прошли еще квартал. Я специально сделал крюк, чтобы пройти мимо богатого оружейного магазина на углу. Замедлил шаг и всмотрелся в витрину. Точно. Те же самые коробочки над дверями, те же проводки, ползущие вдоль рам, как змеи. Я вспомнил чайную лавку, которую мы брали. Там никакой сигнализации не было и в помине.

Вывод напрашивался сам собой: сигнализация стоит только в самых богатых, жирных местах. Ломбарды, ювелирные, оружейные — все, где лежат реальные ценности, теперь под защитой электричества. Богатые берегут свое добро с помощью науки. А у нас против этой науки пока лома нет.

— Ты чего такой хмурый, Сень? — спросил Кот, заметив выражение моего лица. — Случилось чего?

— Случилось, — отозвался я, ускоряя шаг в сторону нашего убежища. — Прогресс случился, мать его.

— Чего?

— Ничего. Пошли быстрее.

Так, в раздумьях, с серьгами для Пелагеи в одном кармане и бесполезными пока ключами в другом, я вел свою маленькую армию к сараю.

До нашего приюта оставалось всего ничего. Мы вышли на Калашниковскую набережную, где ветер с Невы дул с особым остервенением, пробирая до костей. Свинцовая вода билась о гранит, чайки орали как потерпевшие.

Я шел первым, прижимая локтем тюк с одеждой. В кармане грел бок кулек с бирюзовыми сережками для Пелагеи, но мысли были далеко — в том ломбарде с проклятыми проводами сигнализации. Яська семенил сбоку, то и дело порываясь забежать вперед.

— А мыло в глаз попадет? — ныл он. — Больно?

— Попадет, если дергаться будешь, — буркнул Упырь, которому перспектива мытья тоже настроения не добавляла.

Мы уже подходили к спуску, где стоял наш сарай, когда я заметил знакомую фигуру. Навстречу нам, отчаянно выписывая кренделя ногами и хватаясь за тумбы для швартовки, брел лодочник Митрич.

— Эй, гляньте, — толкнул я Кота.

Но подойдя ближе, мы поняли: не до гуляний ему. Митрич выглядел страшно. Его кустистая борода сейчас была слипшейся от бурой, уже подсыхающей крови. Левый глаз заплыл и превратился в огромную сизую сливу, губа была рассечена и распухла так, что напоминала переспелый помидор. Картуза на нем не оказалось, седые волосы торчали дыбом, а зипун был распахнут и извалян в грязи.

От старика за версту разило сивухой. Он был пьян в дым — то ли с горя, то ли пытался водкой боль заглушить.

Он нас не заметил. Брел, глядя под ноги, и что-то мычал себе в нос, всхлипывая.

— Митрич! — окликнул я его, преграждая путь.

Лодочник вздрогнул, поднял на меня единственный видящий глаз. Взгляд его был мутным, пьяным и полным какой-то детской обиды. Он покачнулся, чуть не рухнул, но Упырь успел подхватить под локоть, удерживая на ногах.

— Сенька… — прохрипел Митрич, и изо рта у него вырвалось облако перегара пополам с запахом крови. — Ты, что ль?..

Глава 17

Глава 17

— С-супостаты… — всхлипнул Митрич, повисая на руке Упыря. — Душегубы проклятые…

— Кто, Митрич? — Я легонько похлопал его по плечу. — Кто тебя так отделал?

Старик мотнул головой, размазывая кровавые сопли по лицу.

— Не найти их, Сенька… Ищи ветра в поле. На воде это было.

Он задрожал, то ли от холода, то ли от пережитого страха.

— Ялик мой… Кормилицу мою… В щепки разнесли, ироды!

— Да кто разнес-то? — не понял я.

— Катер паровой, — выдохнул Митрич и сплюнул кровью. — Шел я с Гутуевского, уже в сумерках. Туман над водой лег, плотный, как молоко. Тихонько гребу, к берегу жмусь. И тут слышу — пыхтит, машина стучит. Глянул — а на меня прямо из тумана нос железный летит! Огромный, черный!

Он зажмурился, заново переживая этот момент.

— Я весла бросил, орать начал… А они, суки, будто не слышат! Так и не свернули — прям в борт ударили! И все — проломили все на хрен! Меня в воду выкинуло, ялик в щепки… Я пока вынырнул, пока за весло уцепился — их уж и след простыл. Чесали как черти, только бурун на носу и дым стелется. И не остановились даже посмотреть, живой я или нет, чухна криворожая!

Закончив рассказ, Митрич принялся заковыристо, по-матросски, материться, а я нахмурился, пытаясь представить себе эту картину. Странная история!

— Погоди, отец. Обычно паровики эти медленно ходят, они ж баржи тянут. Да и огни у них должны быть, гудки в тумане…

— Какой там! — махнул рукой Митрич, и его качнуло. — Это ж контрабандисты, чтоб им пусто было! Чухонцы!

— А-а-а, — протянул Кот. — Они самые. Слышал, летают тут по ночам, как черти, спирт свой возят из Чухляндии. Им закон не писан. Налетели, потопили и ушли. Им свидетель ни к чему.

Митрич горестно взвыл, схватившись за голову.

— Ох, беда мне, беда… Ялик утоп — это полбеды. Груз! Груз я утопил, Сенька! На меня ж теперь долг повесят! Я ж за перевозку взялся, а товар на дно пошел. Чем отдавать буду? У меня ж ни гроша, ни лодки теперь!

Он закрыл лицо руками и сел в грязь. Я посмотрел на убитого горем старика. Жалко его было. Митрич безвредный, да и помог тогда в драке. В голове щелкнуло. Пазл сложился.

— А ну, поднимите его, — скомандовал я парням. — Митрич, хорош сопли на кулак наматывать. Пошли.

— Куда?

— К воде. Дело есть. Покажу кое-что.

Мы довели его до нашего сарая. Наш ялик качался на волнах, привязанный к колышку на берегу.

— Гляди. — Я указал на лодку.

Митрич подслеповато прищурился.

— Ну лодка… И что?

— Забирай, — просто сказал я.

Старик замер, переводя изумленный взгляд с меня на ялик и обратно.

— Чего?

— Забирай, говорю. Насовсем. Он не новый — мы просто его просмолили, но тебе на первое время сгодится. Мы отсюда скоро съезжаем, нам он без надобности, с собой не заберешь. Только обузой будет.

Митрич вновь недоверчиво посмотрел на меня, потом на лодку.

— Сень… Ты не шутишь? Это ж денег стоит.

— Сочтемся как-нибудь. Бери, пока я добрый. Тебе работать надо, на жизнь зарабатывать и долг отдавать. А без лодки ты кто? Бобыль на берегу.

В глазах старика мелькнула надежда. Забыв про больную ногу, он похромал к лодке и вошел в воду. Огладил борт, пошатал уключину. Профессиональная хватка взяла свое даже сквозь хмель.

— Гниловата, конечно… — проворчал он, ковырнув ногтем борт. — Переконопатить надо. Но обводы добрые, борта крепкие. На первое время сойдет. Подшаманю, смолой пройдусь…