Кондитер Ивана Грозного 4 (СИ) - Смолин Павел - Страница 10

Много у Силуана детей, а значит нужно время от времени устраивать их семейную жизнь. Купец Филимон, которого я посылал в Бухару, благополучно из второй «ходки» вернулся, умудрившись не заразиться чумой и при помощи взяток миновав «карантинные кордоны». Помог хаос в тех землях ему, служивые люди от многогранного кризиса, свалившегося на Оттоманщину в виде ограбления, потери флота с армией, дворцового переворота и внезапно полезной для недопущения полноценной гражданской войны (без чумы точно бы случилась в том или ином виде, тупо от великой обиды христиан) чумы растеряли остатки совести и служебного долга, поэтому берут все и за все.

Партия такая — мой духовник выдает свою дочку Анастасию за Филимона (разница в возрасте почти в двадцать лет здесь не учитывается, но Настю Силуан, будучи нормальным любящим отцом, спросил, и ее почти не пришлось уговаривать — хороший жених, богатый и даже вполне симпатичный. Чуть за тридцать ему, этот мир и покруче пары чем шестнадцатилетняя барышня и мужик средних лет видел), добавляя к дочке приданное. Я, разумеется, Насте тоже добра желаю, а Филимон мне все, что я хотел уже второй раз привез, на этот раз через половину «цивилизованного» мира, сквозь чуму и хаос. Такого «проходимистого» купца привязать к себе полезно, поэтому и от себя приданного добавлю.

Выдаем замуж и вторую дочку Силуана, на годик младше, Аксинью. Ее жених не такой интересный, являет собой главного батюшку в одной из церквей Александровской слободы. Нормальная партия, а еще ему двадцать один год всего, главой прихода без отцовского и игумена Алексея (помог старик старым знакомцам) блата в таком возрасте не стал бы. Здесь тоже на приданное раскошелюсь, а заодно церкви подарок сделаю, в виде хорошей Цареградской иконы «древнего письма».

А еще мы с Софией начали готовиться к совсем уж личному: Уразу уже четырнадцать, а значит пора подыскивать ему невесту. Выбор богатейший, о моем хорошем расположении к пасынку успела узнать вся Москва. Будь иначе, «бастарду»-Уразу пришлось бы довольствоваться невестой попроще, а так — считаем: Палеолог по маминой линии (не так круто, как по отцовской, но очень хорошо), рожденный от хоть и татарина, но вполне себе эквивалентной княжеской крови, и благодаря моей несомненной в будущем поддержке богат и оснащен прекрасными карьерными перспективами.

Полноценным наследником, конечно, будет Андрюшка, но и пасынка не обижу — он нормальный пацан, мне по-человечески симпатичен. Любознательный, умный, воспитанный, прилежно учится, послушный — чего еще желать? Ну и что, что основной мотивацией служит страх «опалы» в моих глазах? Крепко София ему мозги промыла, видимо, что-то в духе — «разочаруешь приемного отца — пойдешь в далекий северный монастырь Господу служить». Отца убили, мамку замуж за незнакомца выдали, за тридевять земель от родной Казани ехать пришлось. С отчимом так и не познакомился, почти год с матерью беременной в чужом доме жили, да слушали поразительные новости о похождениях нового главы их семьи и гадали — каким я с войны вернусь и как мы после этого будем жить?

Тяжко подростку такое при всей суровости этих времен. Но вроде «перебила» новая жизнь и новые впечатления это все: я, как оказалось не кусаюсь, а поместье наше для человека любого возраста архи интересное место. С «энергетическим ядром», ага.

Кандидаток, в общем, хоть отбавляй — даже Шуйский когда гостил жирно намекнул на то, что род у них большой, и девок «на выданье» полно. Только после этого я по-настоящему осознал, насколько я стал важный. Даже за приемыша моего Рюрикович одну из своих пусть не дочерей — нету подходящих сейчас, и в ближайшую пятилетку тоже не предвидится — но племянниц выдать готов. Уверен, с приданным по высшему разряду. А какая «заруба» начнется за Андрюшку, когда он подрастет? Я к тому времени буду… Да в принципе таким же и буду — по деньгам-то сильно прибавлю, а социально мне уже и расти-то некуда: подле Царя состою, на очень приличной придворной должности и пользуюсь большим расположением и доверием Государя.

Хлопоты с Силуаном были необременительными и ограничились обсуждениями приданного, а женитьба Ураза — дело небыстрое, поэтому прямо вот сейчас бить копытом и возить к пацану плюс-минус ровесниц на смотрины нет смысла, зато всегда есть смысл укрепить семью. Ныне я с Андрюшкой на руках, София и Ураз — между нас, где сыну и место — сидим на диване в горнице, а художник из Италии ходит полукругом перед нами, щурится, «прицеливается», отступает и подходит ближе, что-то бормоча себе под нос на смеси итальянского и латыни.

Готовится рисовать наш портрет, предельно фотографический по уровню исполнения. Эпоха Ренессанса, считай, закончилась, и соответствующая художественная школа сформировалась. Лоренцо ди Марко Беллини, уроженец славной Вероны, характерный ее представитель. Невысокий, сухонький, подвижный мужик сорокаоднолетнего возраста с вечно испачканными краской пальцами и цепким взглядом. Неприятным взглядом — натренированный до уровня высокотехнологичной камеры из моих времен глаз видит больше, чем нам обоим бы хотелось: каждый изъян, каждую щербинку, каждый несовершенный изгиб. Одет просто, в темный камзол без украшений, пояс с мешочками для инвентаря и добротные, единственные достойные в его наряде, мягкие и тонкие по случаю лета сафьяновые сапоги.

Просто вся одежда кроме них — «одноразовая», потому что краски отстирываются плохо, и за три-четыре многочасовых подхода к мольберту превращается в блеклую от попыток отстирать пятна палитру.

Не великий мастер и не придворный живописец — просто свободный художник с хорошим уровнем владения ремеслом. Прибился к нам во время стояния у Царьграда — образованный Лоренцо проникся эпичностью нашего похода и напросился посмотреть на Россию и поработать на меня: для Государя портфолио маловато, у него покруче итальянцы есть, два десятка аж.

Гонорар мастер запросил нескромный, но, посмотрев имевшиеся при нем образцы работ, выслушав его портфолио…

— Я писал графа Джироламо да Порта, венецианского нобиля второго ряда, — на прекрасной латыни, которую я за время похода успел неплохо выучить, рассказывал художник, не без изящества опираясь на фальшборт. — Супругу маркиза Бартоломео Маласпина в Луниджане и многочисленные картины для купеческой знати, где главное — не блеск, но сходство.

…Я начал торговаться, и Лоренцо предложил сначала проверить его умения. Четыре дня рисовал он стоящего на носу корабля с Царьградом за моей спиной, и, увидев конечный результат, я махнул рукой и заплатил полную цену. Такой хороший «фотоаппарат» того стоит.

Ураз пошевелился, и мастер тут же его одернул на латыни, которую пацан знает получше меня:

— Не двигайтесь, молодой господин.

Спящий Андрюшка на моих руках издал восхитительно-милый звук, почмокал губами, и, крепко схватившись левой ручкой за мой кафтан, продолжил спать.

Ругаться на младенца художник не стал — напротив, он неожиданно улыбнулся и похвалил:

— Мальчик держится за вас, Господин. Это хорошо, ребенок должен держаться за отца. Тогда видно — семья настоящая.

Очень такая античная, одетая в белое изящное, длинное, кроем напоминающее античное платье с поправкой на закрытые руки, ноги, плечи и шею — у нас тут на Руси никакой Ренессансной порнографии нет и не будет! — София продолжала изображать прекрасную статую, подставив художнику свой «древнегреческий» профиль.

Статую, пожалуй, тоже закажу — очень хороша супруга. Заметив мой взгляд, Лоренцо согласился:

— В Константинополе, — иное название древнего города с непривычки царапнуло слух. — Таких женщин писали как императриц. Даже если они ими не были.

Насмотревшись на нас, Лоренцо отступил к мольберту, установил на него дощечку, закрепил клинышком и взялся за уголек. Холст, как оказалось, в эти времена используется крайне редко, и все рисуют на досочках. Это — еще не картина, а набросок, с которым художник будет работать пока я буду в Москве.

Лоренцо не спешил, но уверенная рука орудовала угольком споро. Летний день длинен, но нужного света дает не много. Такого, как сейчас, когда свет из окна ложится сбоку, выхватывая плечо Софии, край моего кафтана, темные пряди на виске Ураза. Время от времени художник останавливался и щурился на нас, водя углем в воздухе, а после горницу вновь наполнял медитативный звук прогулки угля по дереву.