Кондитер Ивана Грозного 4 (СИ) - Смолин Павел - Страница 13

— Киев — город русский, — почти без раздумий ответил Иван Васильевич. — Союзы вы в праве заключать какие угодно, хоть широкие, хоть узкие, — насмешливо ухмыльнулся. — Мы в чужие договоры не вмешиваемся, но от памяти и Веры своей отказываться не станем. Ни по просьбе, ни по угрозе.

Поляк вместо поклона кивнул: считай объявление войны, можно немножко вылезти за пределы протокола, оставив после себя максимально неприятное послевкусие:

— Мы передадим слово Государя Московского Его величеству. Благодарим вас за радушный прием.

— Доброго пути, — добродушно пожелал им Иван Васильевич.

Глава 7

А может и не зря я здесь время трачу — когда за иностранцами закрылась дверь, Государь тут же решил организовать экспресс-планерку:

— Братья мои, лучшие умы Руси Святой! Не хочет Сигизмунд по воле доброй нашу землю отдавать, хочет и дальше католическим сапогом попирать Православный люд. Выбора иного, кроме как мечом и огнем древний Киев освободить да к Руси прирезать, у нас нет.

Царь сделал паузу, окинув взором наши внимательные лица:

— Вижу, несогласных с оным нет здесь, — удовлетворенно кивнул. — Чума сейчас мешает Сигизмунду войска готовить да наемников с Запада нанимать. Однако после того, как уйдет болезнь, ливонцы с поляками сразу же примутся армию крепить да в одну державу объединяться. Ежели год мною на Соборе упомянутый им дать, многое они успеют. А ежели к исходу лета сего ударить, аккурат после чумы, дело обещает быть быстрым и славным.

Я подавил желание поморщиться. Знаем мы эти «маленькие победоносные», многократно в истории проходили. Да и сам «оригинальный» Иван в такую вляпался: Ливонский орден-то и без всякой чумы хирел да последние свои десятилетия доживал, но впряглись другие соседушки, и растянулась Ливонская война на три десятка лет, выпив из Руси все соки и заложив основу Смуте. Впрочем, здесь иная ситуация. Ведь иная же? Да точно иная.

— Посему спросить вас хочу, братья, — продолжил Царь. — Пойдут ли помещики да их боевые холопы в поход уже осенью сей? Не сошлются ли на усталость и дела свои, хозяйские?

Взгляд Царя остановился на Митрополите Макарии. В свете Высочайшего гнева, обрушившегося на Митрополита Киевского, Макарий за свою и своих людей карьеру спокоен: не видать киевским батюшкам после освобождения высоких постов, следовательно — конкуренции москвичам тоже не видать. А у конкретно Макария еще и очень хорошие шансы стать целым Патриархом есть.

— Для каждого воина Святой руси нет высшей доблести, чем древние русские земли в лоно Державы вернуть, — заявил Макарий.

Дальше — мнения воевод и высшей воинской аристократии:

— После такой великой победы грех на воззвание твое не ответить, Государь.

— Даже если иные ленивцы не придут, вместо них придут многие иные!

— Давно Киевская земля об освобождении молит, и мольбу сию каждый русич сердцем чует!

Единогласно, короче. А на меня-то зачем смотришь, твое величество? Я-то здесь причем? Может для разнообразия сами в поход, без меня бесполезного сходите? Ох, грехи мои тяжкие!

— Люди, что год с тобою по степям да морям ходили, вернулись с триумфом и трофеями богатыми. За тобой теперь в любую сторону мира земного они пойдут без раздумий, точно так же, как древние армии шли за победоносным Александром Македонским или Юлием Цезарем. Идти за тем, кому благоволит Господь — величайшая радость для всякого воина, — ничего не оставалось мне кроме как поддержать «генеральную линию».

И ни слова вранья — так ситуацию и вижу. Киев-то не настолько богат, как Царьград, и тупо ограбить его не получится — это же русская земля скоро будет, небольшая контрибуция это максимум — но о том, что с трофеями в этом походе ситуация будет сильно хуже войска узнают только по завершении кампании. Будет недовольный ропот, но бунта, конечно, не случится — просто придется немного мужикам по напоминать себе и друг дружке о сакральной миссии Православного люда. Ну и Сигизмунда в случае быстрого решения киевского вопроса можно будет неплохо на бабки выставить: русская армия-то, ежели «маленькая победоносная» по плану пойдет, достаточно сил сохранит, чтобы в случае несговорчивости польского короля дальше пойти…

— Великая радость на душу мою снисходит, когда вижу я единство в помыслах наше, — изобразил радость Иван Васильевич. — Одно мы с вами дело делаем, одну Русь Святую, Господом в руки наши переданную, крепим да ширим, ибо оплот Веры Истинной на земле бренной ныне один остался. Вокруг нас — враги-иноверцы, которые, если слабину дадим, Русь огнем и мечом в пыль обратить захотят, дабы перед своими ложными богами выслужиться и мир весь в бесовщину и скотство ввергнуть!

И вообще лучше торт вместе есть, чем дерьмо по одиночке, ага. Благостно так-то на самом деле, когда рейтинг Царя лучше всякой дружины от нехорошего его обороняет, и супротив никто и пискнуть не посмеет.

Завершив толкать возвышенную речь, Иван Васильевич велел кинуть клич о сборе войск к началу сентября (как раз хватит) и отпустил нас по своим делам, заодно отправившись по собственным. Пора мне на кухню Государеву отправляться, ценные руководящие инструкции придумывать.

На кухне людей хватало и без меня. Не один большой зал, как в монастыре, Государева кухня занимает, а целую вереницу разноразмерных помещений. Везде — дружинники из «избранной тысячи», самые надежные и трижды перепроверенные: следят, чтобы не потравили Государя с Государыней, их гостей и дворцовых работников, со стола Государева имеющие право питаться.

Новые печки здесь уже освоили, перестроили и окна.

— Уже хорошо, — увидев это, буркнул я себе под нос.

Но в целом впечатление от первого же кухонного зала такое себе: грязновато, пованивает, и даже беглого короткого взгляда хватает, чтобы мой опыт скривился и подсказал мне вывод — хаоса и простоев здесь слишком много, и это потребно исправить. Еще на пирах Царевых я успел заметить, что некоторые, как бы одинаковые блюда, по вкусу разнятся, а значит с технологическими картами здесь тоже беда: как Бог на душу положит готовят. Для дома родного и себя любимого с семьёю такой подход хорош, но здесь у нас вообще-то производство, а ему жизненно необходимо однообразие и стремящаяся к ста процентам воспроизводимость.

О моем назначении и как я выгляжу при Дворе знают уже все, поэтому, оторвавшись от надзора за персоналом, ко мне подбежали и поклонились трое одетых в «робы» очень хорошего серого сукна старших поваров.

— Меня Гелием Далматовичем Палеологом зовут, — чисто ради формальностей представился я. — Отец мой — прославленный повар из Царьграда, который передал мне толику своей кухонной мудрости. Ныне все монастыри Святой Руси по моим придумкам и рецептам работают, и видят в том благо и правду. Государь оказал мне огромную милость, доверив разобраться со своей кухней. Сегодня ничего не меняем — пир, вижу, готовится, и влезать сейчас неправильно. Представьтесь, друзья.

— Илья Кузьмич, — представился главный среди главных. — Общий порядок держу, за печами и хлебом приглядываю.

Хлеб — всему голова, и на кухне это работает сейчас нагляднее всего. Седой, коренастый мужик лет пятидесяти с хвостиком, руки здоровенные как коряги. Смотрит на меня спокойно: всю жизнь на кухне Государевой провел, всякое видел, и ничему уже удивляться не способен.

— Матвей Немчин, — представился второй, сухощавый, самый чистый из троицы и тоже седой, но помоложе. — Слежу за мясом и блюдами из оного.

«Немчин» — формальное отчество-фамилия для потомка пришедшего на Русь работать иностранца. Раз «Матвей», значит семья его натурализовалась.

— Станислав Янович, — представился третий. — Соусы, похлебки и иные жидкие яства.

Поляк получается. Самый молодой из тройки, едва за тридцать ему, глаза живые, бегают, но не от попытки утаить нехорошее, а из желания увидеть как можно больше. Любопытство не порок.

— Идемте осматривать хозяйство, — велел я, и мы двинулись сквозь череду кухонных помещений.