Кондитер Ивана Грозного 4 (СИ) - Смолин Павел - Страница 29

— «Русь велика, да людишек грамотных на ней мало».

— Да будут тебе деньги, Федька, — изобразил я раздражение, ставя купца на место.

Троица из хозяина и пары слуг продемонстрировала опыт сложных средневековых переговоров, бухнувшись лбами о пол. Ни компресс, ни плевательница не пострадали, а Строганов замычал неразборчивую вариацию «не вели казнить».

— Ты голову-то побереги, — «простил» его всего лишь соблюдающий реноме я. — Садись и не скачи более — закровит опять. Перестало ж?

С видимым облегчением на лице гость вернулся в кресло и провел тест, плюнув на передник слуги с плевательницей бледно-розовым и жутко улыбнулся мне, стараясь поменьше напрягать рот.

— Слава Богу, — перекрестился я и продолжил с того же места. — Будут деньги, но ежели не дослушаешь — через пять лет.

Дурачком быть Федору Максимовичу не хотелось, и он с поклоном подвинул мне свой листок.

— Главное, что в голове держать надо: типография — это не обыкновенное производство. Это — что горшок для кустов: то, из чего произрастает большее, — адаптировал термин «платформа» как смог. — Окромя Писания и иных угодных Господу и церкви книг, типографии потребны иные.

Гость поерзал в кресле, и я подвинул ему листочек.

— «Навроде сказок твоих?».

— Так, — улыбнулся я. — Нравятся?

— «Зело любы».

— Потому и любы, что не «мои», а ваши, русские, — улыбнулся я шире. — Написано ж — «собраны», а не «сочинены». Но то ладно, — махнул рукой. — Нужны люди, которые свои сказки для тебя и иных, кто в дело войти захочет, писать станет, и люди начитанные, но в книжности своей не зачерствевшие, чтобы лучшие из сказок отбирать да на бумаге для потомков сохранять. А тем, кто ныне, слава Богу, живой, продавать.

Федор Максимович некоторое время боролся с собой, а потом прибавил в моих глазах восхищения купеческой наглостью, продолжив торговаться:

— «Почетное дело. Большое дело. Большие хлопоты. Прости, да сам я окромя сказки твоей да Писания ничего не читал».

— А ты к Церкви святой обратись, — улыбнулся я. — Батюшки помогут — делу книжному на Руси сам Митрополит радеет, дай Бог ему многие лета.

Перекрестились за будущего Патриарха. Просто нет Макария конкуренции — под его рукой Церковь во время похода была, стало быть на высокой должности богоугоден.

Я сунул руку за спину, и Гришка вложил в нее папку из двух дощечек на металлических скобах с нанизанными на них листами:

— Ты в гостях у меня надолго, — улыбнулся и протянул гостю. — Как раз и почитать тебе будет чего.

Строганов с очень уместным, тихим смехом принял готовый бизнес-план по выстраиванию с нуля полноценной спарки типография+издательство.

— Только почитать, — добавил я. — Ежели переписать, запомнить, да другим рассказать чего захочешь — то на твое усмотрение. И за Русь и грамотных ее людей не переживай: как из похода с победой вернемся, Государь наш холопам своим милость великую окажет, училища строить начнет да грамотным людям деньги платить за то, чтоб в них детишек да взрослых читать да считать учили. Через специальные книги, учебники.

Федор Максимович от осознания масштаба инсайда покрылся потом, и слуга с компрессом вытер ему лоб шелковым платочком.

— Об ином прошу с Афанасием моим поговорить, — поднялся я из-за стола, и гость поднялся следом. — А покуда отдыхай.

— Спасибо тебе за все, Гелий Далматович, — с земным поклоном поблагодарил купец, выпрямился, и, сморщившись как кот в ожидании удара тапкой, рискнул намекнуть. — Младший мой, сыну твоему ровесник, с дружиною мною для Государева дело нанятой идет. Окажи холопу твоему милость великую, помолись за него.

— Помолюсь, — пообещал я.

Как и за всех русичей.

— Гришка, спроси младшего Строганова, хочет он к Уразу в сослуживцы?

И, не дав купцу еще что-нибудь выторговать, я отвернулся и выбросил его и остальные дела из головы еще прежде, чем добрался до двери в семейную горницу.

Глава 16

Поступившая в начале июля новость об объединении Польши и Великого княжества Литовского в Речь Посполитую решимости нашей не поколебала и была благополучно проигнорирована. Ну а Царь в письме Сигизмунду по этому поводу не удержался от именования последнего еще короче, чем было: «Сигизмунду, князю Литовскому». Новость есть, толку на нее реагировать нет: Армия-то не удвоилась, а так, чуть-чуть окрепла, и то не из-за объединения, а тупо от подготовки к войне за наследие Киевской Руси, что в принципе сводится к противостоянию Ивана Васильевича и Сигизмунда за право носить титул «Князь Киевский», а через него — «Государь всея Руси».

Поход начался еще до физического выхода армии из Москвы и ее округи — с многолюдных молебнов за победу, длившихся весь август. Молебны перемежались гулянками, те — вновь молебнами, и новый, наступивший первого сентября 1557-й год Москва как-то на этом фоне встретить совсем забыла, даром праздничек не шибко заметный. И вообще — праздники праздниками, молебны молебнами, а уборку урожая никто не отменял.

Запахи хлеба, пирогов, кислого пива, дымов костров, музыка и людской гомон за этот месяц стали для столицы привычным фоном существования, и многие радовались не тому, что праздник продолжается, а тому, что он наконец-то подошел к финалу.

Того же, первого сентября, что весьма символично, Государь Всея Руси оказал милость своим верным холопам, лично обратившись со ступеней Успенского собора и пообещав вернуться со скорой победой, после чего уселся на лошадку и под ликование толпы выехал с территории Кремля, символически положив начало походу. В этот момент с висящих над городом воздушных шаров вниз полетели цветные ленты и крупы. «Отбомбившись», шары при помощи «тележных якорей» вальяжно поплыли по небу на Запад, чтобы приземлиться в полях, «свернуться» и отправиться догонять нас и ушедшую вперед уже пару недель как основную армию.

— Выходи-и-ила на берег Катюша… — горланили стрельцы и конники свежий хит, разученный аккурат к началу похода.

Нескладно, но очень громко и радостно.

— Ох, жмутся друг к дружке псы шелудивые, боятся Руси Святой! — а такого характера бодрые крики из рядов наших воинов исчерпывающе передавали зашкаливающий боевой дух.

Мы с Государем, «избранниками», малой дружиной и отборными стрельцами прошлись от Кремля по заполненным кланяющимися, крестящимися и плачущими (кто от радости и умиления, а кто и просто от накала праздника, усиленного хмельным) людьми улочкам и выбрались за пределы города. Тишина ударила по ушам, и сразу стало как-то грустно, как всегда и бывает, когда покидаешь радостную толпу.

Почти сразу в голове всплыла доселе успешно заглушаемая праздником мысль «зачем я здесь?». Командовать — не умею, «огневики» и «авиаторы» мои в моем кураторстве не нуждаются, Киев — больше, чем уверен — и без меня возьмут… Бессмысленная трата времени.

От навалившейся апатии я ненадолго утратил контроль над лицом, и Иван Васильевич это тут же заметил:

— Чего смурной такой, Гелий? Али не рад делу большому да богоугодному?

— Делам всегда рад, Государь, — ответил я. — Только большому делу, где без меня и так управятся, радуюсь меньше, чем малым, за которые один я отвечаю.

— Понимаю — забот у тебя нынче много, и в своем доме, и в моем, — покивал Государь. — Но куда мы без тебя, Гелий? Голова у тебя золотая. Вот, пущай лучше ко мне поближе будет.

Ох и не понравился мне ответ Государя! Намек тоненький, как сама кромка Никитиной сабельки!

Иван Васильевич начал смещаться к Курбскому, а мне на прощание оставил подколку:

— Забыл что ли, как на Руси говорят? «Идет Грек, богатства несет». А кто ж богатства без пригляда оставляет?

Хотелось Царю «напомнить», что у него в оригинальной истории казну с этими самыми «богатствами» сперли, но он же все равно не поймет. Ну а Курбский… Для него это классическое «последнее дело перед пенсией», то есть многолетней возней с догнивающей Белой ордой за Сибирь. «Сибирская торговая компания» уже учреждена, люди боевые в нее за зарплатой и приключениями валом прут. Все готово, осталось только начать, и Курбский своими мечтами о том, как круто будет в Сибири мне уже все уши прожужжал — часто на Дворе тусуется, мешает всем спокойно работать.