Кондитер Ивана Грозного 4 (СИ) - Смолин Павел - Страница 42

— Степан, покажи, — дал я отмашку слуге.

Он залез в мешок, набрал горсть сахара и присел на корточки, протянув руку дремлющей под телегой мелкой дворняге. Поводив носом, собачка вскочила и принялась жадно слизывать лакомство, а князь загоготал на все Мытищи.

Глава 23

В кабинете моем было тихо, из открытого окна с теплым ветерком доносились запахи успевшего вырасти, зацвести и начать плодоносить сада, а на столе лежала свежая почта, которую я привычно разбирал под кисленький, с ледника принесенный, квасок из запотевшего кувшинчика.

— «Мы привыкли пользоваться письмами как оружием, и наша с тобой переписка для меня ценна тем, что здесь я могу говорить с умнейшим и достойнейшим человеком откровенно», — так начиналось письмо от Императора Священной Римской империи Фердинанда I.

Второе письмо. Первое было полно намеков и прощупываний на тему моего влияния на Ивана Васильевича. Да, прямой конкурент «за Рим», но в дерьмовой геополитической ситуации тактические союзы возможны с кем угодно. С Царем Фердинанд тоже переписывается, и, полагаю, в их письмах много высокоуровневой ругани о том, кто тут «право имеет» с обильным привлечением источников, но мне до этого дела нет. Так Фердинанду в ответ и написал — для меня, мол, огромная честь общаться с таким великим человеком, но переписываться предложил на общие темы, прямо заявив, что на политику Руси я принципиально отказываюсь влиять.

Тонка грань между «полезным Греком» и «Антихристом», и я как могу избегаю «блудняка». В частности, сам попросил Государя читать письма мне от Фердинанда и мои ему ответы.

— «Много лет я старался примирить и сплотить своих вассалов ради одной лишь цели — мира и процветания нового Рима и всей Европы. Ныне эти полные обид и алчности псы взбесились, и мне не оставалось ничего, кроме как прибегнуть к своему праву собрать вассалов и направить их вовне».

Бедолага, конечно. Реально «бедолага» — даже не представляю, чего ему стоило не допустить хаоса на своих землях. Впечатляющая работа.

— «Тысячи падших воинов, сожженные города… Денно и нощно я молю Господа простить мне мои чудовищные грехи. Не гордыня и не алчность движут мной, одно лишь стремление спасти свою державу от огненного ада, но, боюсь, эти грехи непростительны».

Тяжело Фердинанду, и я верю, что он ни капельки не соврал и не преувеличил.

— «Я не ищу оправданий. Я слишком долго ношу корону, чтобы ждать от людей прощения и понимания. Я уповаю лишь на Господа».

Понимаю, сочувствую, но не обольщаюсь — это другой формат той же дипломатической игры, просто с заходом через «личное».

— «Порой у меня возникает чувство, что все вокруг — слепцы, которые не видят дальше своего носа! Сейчас, после страшного нашествия Черной смерти, Европе как никогда нужен мир, но получившие твой огонь безумцы отказываются видеть, что их мелкая родовая обида приведет к большой беде для всех. Если бы они видели то же, что видим мы с тобой, мне не пришлось бы сжигать прекрасный Милан и вступать в битву с любимым мною всей душой доблестным герцогом Альбой».

Большая битва была, и она — последний гвоздь в крышку гроба старого миропорядка. Если между собой грызутся Габсбурги, значит точно настали последние времена. Победил Фердинанд. С трудом, с огромными потерями, но победил — Италия теперь принадлежит его Империи, но война с Испанией на этом только начинается.

— «Сия победа и открывшийся ею путь на Неаполь вызывают в моих людях ликование, а у меня — досаду от понимания того, что вскоре мне придется искать новых врагов. Победы пьянят, но дорого обходятся. Благодарю тебя за ту ясность, с которой ты позволил мне воспользоваться услугами твоего денежного дома в Антверпене, не превращая банальное серебро в направленное против меня оружие. Деньги — честная вещь, они не лгут, не клянутся в верности, но порой все эти презренные вещи делают люди, которым повезло оказаться в нужное время в нужный момент».

Много кто уже успел денежек у меня занять, и мне приятно осознавать, что даже если какой-нибудь хмырь помрет, утратив возможность отдать долг, «маржа» с выживших и победивших в хаосе покроет убытки с лихвой. И да, ничего такого у Фердинанда не просил, кроме честной монетарной сделки. И этим я выгодно отличаюсь от европейских воротил, которые дают колоссальные суммы в долг только под очень неприятные для монарха обязательства. Нельзя взять в долг у Венеции так, чтобы отдать всего лишь деньги с процентами, и это — один из залогов успеха моей фирмы.

Дальнейшее письмо было посвящено делам семейным — Фердинанда и моим. Имелся даже очень тонкий намек на возможную брачную партию. Габсбурги не любят смешивать кровь (что уже сейчас выходит им боком), но Габсбургов много, и было бы нелишним интегрировать в род немного чистейших Палеологов. Не думаю, что из этого что-то хорошее выйдет, но сам жест оценил, и он мне приятен — не голытьба подзаборная все же, а один из главных людей в мире почву прощупывает!

Мой ответ был полон вполне искреннего сочувствия лежащему на плечах Императора грузу, согласия с тем, что умение видеть глобальные процессы — это и дар, и проклятие, и теплых семейных разговоров. Про долг — коротко, в формате «я счастлив оказать услугу такому хорошему человеку» и без всяких «уверен, ты отдашь». Лишнее это — короли по своим долгам платят всегда.

Закончив, я допил квасок и велел принести свежий кувшинчик. Хорошо идет в такую теплую, уже почти совсем летнюю, погоду. Снаружи раздался знакомый шум, и через пару секунд на подоконнике обнаружился «трофейный» Цареградский кот. Рыжий. Длинные лапы, высокий сухой корпус. На Руси к таким не привыкли, поэтому котят Аврелиана и пятка его кошечек той же породы я дарю своим друзьям и партнерам.

— Кис-кис-кис, — позвал я Аврелиана.

Котик зевнул, демонстрируя чудовищное пренебрежение моим общественным статусом. За это и люблю — кота можно дрессировать, но он никогда не теряет субъектности.

За зевком котик потянулся, «прицелился» и запрыгнул на мой стол, задницей усевшись на запечатанное письмо от Джироламо Приули, венецианского патриция. Не дож, не системный венецианский игрок, но именно поэтому ему и поручили навести со мной связи.

— Прости, но ты мешаешь, — я аккуратно поднял возмущенно мявкнувшего Аврелиана и положил его в специальную, мягкую и уютную лежанку из красного бархата.

Любит он в моем кабинете дрыхнуть, показывая, насколько большая человеческая возня ему безразлична. Котик для виду поозирался, понюхал лежанку, помял ее лапками, и, поняв, что лучшего места не найти, свернулся милым калачиком и закрыл глаза.

Ну а я взялся за письмо.

— «Венеция привыкла говорить через посредников, цифры и договоры, но я считаю важным личное общение. К счастью, я не обременен высокими должностями, поэтому с радостью пользуюсь своим правом написать тебе как умнейшему и достойнейшему человеку из великого рода Палеологов».

Знаем мы венецианское «личное общение» — это «прощупывание» еще хуже Фердинандовского, потому что Императора интересует исполнение возложенных Господом должностных обязанностей, а Венецию — только деньги.

— «Я с большим беспокойством наблюдаю, как меняется мир. Ты принес в него опасный, веками забытый инструмент, и опьяненные гордыней и алчностью глупцы применяют его без всякой меры. Крепости более не даруют своим владельцам уверенности, и многие достопочтенные люди не смогут пережить шагающего по Европе огненного ада».

«Ты не виноват, Гелий». Спасибо, но это я и сам знаю.

— «Стены стали слишком хрупкими для обид, которые носят в себе люди, а право — слишком медленным и хрупким. Оно сильно в спокойные времена, но огонь сжигает и сами законы нашего мира».

Гордятся европейцы своей правовой системой, и гордятся заслуженно. И прав патриций — когда «реалии на земле» начинают меняться с головокружительной скоростью, тяжелая юридическая машина попросту теряет силу.

Еще немного порассуждав о «новых темных временах», Джироламо перешел на общечеловеческие темы — семья, погода, вот это вот все — и вернулся к большим делам: