Кондитер Ивана Грозного 4 (СИ) - Смолин Павел - Страница 46

Медленно, почти незаметно, но мы оказались там, где и «планировали» — в «худых временах». Инфраструктура, слава Богу, готова — склады полны, и это верно как минимум для крупных городов. Где-то вдалеке, куда Государевы ревизоры (взяток да подарков не берут, ибо знают, что за этим сразу последует казнь) не добрались, местные хмыри могли припасы и «попилить», но тут уж ничего не поделаешь — когда мужики их на вилы поднимут, это не спасет от голода, но мир вообще несовершенен.

Помогает и Цареградское наследие. Годами со всего мира потихоньку стягивались корабли с зерном. Не будь освобождения от пошлин, пришлось бы грустно от чрезвычайно низкой «внутренней» цены на оное, а так — ничего, только склады пухли. Мельничное дело нынче на Руси в небывалом почете — смалывать нужно много, поэтому создаются нужные прямо сейчас, но избыточные буквально через пятилетку мощности. Нету в сем злого умысла, один лишь рынок, одна из сфер которого начала выглядеть очень перспективно. Потом кто-то разорится, кто-то окрепнет, и баланс выровняется, а пока я позволю себе порадоваться, что хоть свеколка уродилась как надо, а она у нас и в окрестностях в этом году доминирующая культура — сахарное производство пожирает сырье так, что все запасы на тысячи верст вокруг уже выгребли, а заводику все одно весь август пришлось простаивать.

В Мытищах я просидел почти все лето — в Москве дела кончились, на Двор и пиры никто не приглашал, а значит впервые за долгие годы мне нужно самому ехать в столицу. Выпал из больших процессов, а плохой урожай вызывает беспокойство за Русь. Аппарат государственный у Ивана Васильевича построен крепкий, недавно масштабно и кроваво (а значит назидательно) чистился, поэтому я уверен в том, что проблемы решаются в штатном режиме. Или замалчиваются начальниками на местах, что является неизбежным злом. Не переоцениваю себя, но вдруг пригожусь чем?

И повод есть великолепный — Новый год на носу, и пусть отмечать его я собираюсь с семьей в окружении гуляний по всем Мытищам, съездить поздравить друзей и Ивана Васильевича не только можно, но и нужно.

— В Москву поеду, — сообщил я супруге ранним утром двадцать восьмого августа.

— Езжай, милый, — не открывая глаз ответила она и перевернулась на другой бок, закутавшись в одеяло.

Она у меня скорее сова, чем жаворонок.

Выбравшись из теплой постели, я вышел из опочивальни, умылся и оделся при помощи слуг, зашел в детскую, чмокнул спящего Андрюшку в щеку, немного постоял у качающейся при помощи няньки Матрены колыбели с Настенькой, не решаясь чмокнуть и ее, и направился командовать сборами.

В первую очередь, конечно, подарки.

Средневековые люди уже давненько научились красить стекло в рубиновый цвет, но делали это кустарно, с очень плавающим качеством, а потому большого развития эта сфера не получила. Нам с моими учеными ничего не пришлось изобретать — «трофейные» византийские стеклодувы знали технологию, а я умею налаживать производственные процессы. Месячишко попыток, и вуаля — «конвейер» заработал как надо.

Государь станет первым, у кого появится «камень огневой», и я месяца три не буду продавать уже накопленные изделия, чтобы он успел прочувствовать свою исключительность.

В первую очередь — большая чаша «потир». Тело ее выплавлено из золоченого серебра. По поясу — вставки с красным хрусталем. Гладкие, без претензий на фальшивый камень. Это — не поддельные рубины, а отдельное, красивое и гордое изделие! Внутри чаши гравировка: «Во здравие державы и Государя ее».

Второе — складень с корпусом из темного серебра и фоном из красного хрусталя. Третье — четки из той же новинки. Шикарно получились — не блестят, но светятся, приятно холодят руку и гладенькие настолько, что хочется их сунуть в рот и немножко погрызть.

Четвертое — конечно же набор посуды, которым, если ему понравится, Государь украсит новогодний пир. В дополнение — набор «керосинок» с красными плафонами. Свет дают яркий, красивый, но в силу окраса зловещий. Это тоже может украсить новогоднее застолье — Иван Васильевич любит нагнетать.

Погрузка подарков заняла примерно час, солнышко успело выбраться из-под горизонта, а я велел позвать Силуана — духовника нужно регулярно показывать людям, это делает мою тень «антихриста» бледнее. Далее велел звать Тимофея и Ураза — пасынка тоже полезно показывать людям, но уже для закрепления его статуса в головах уважаемых людей.

Слуги и дружина заняли свои места сами, и наш караван на сотню человек покинул Мытищи под поклоны встретившихся работников. Ураз старался не зевать, ноги в стременах привычно работали во славу сохранения позвонков и задницы, и я столь же привычно мечтал о рессорах, которые позволят мне кататься как положено важному человеку — в карете. Без них трясет безбожно, и лучше уж верхом. Работы ведутся, прогресс есть, и однажды я навсегда распрощаюсь с седлом.

Следом за нами двинулась парочка купеческих караванов — тракт Москва-Мытищи оживленный, безопасный, но мужикам приятно прокатиться со мной, чтобы потом рассказать об этом всем желающим и не желающим. Может и договориться с кем-нибудь выгодно поможет: никаких реальных бонусов «с Греком до Москвы недавно ездил…» не дает, но может впечатлить партнеров.

Доведенная до доступного человеческим рукам совершенства грунтовка стелилась под копытами и колесами, теплое солнышко потихоньку побеждало промозглую сырость в воздухе, окрашенные золотом и красным деревья радовали глаз, а каждый километр фиксировался путевым столбом на обочине, отсчитывающим оставшееся до Москвы расстояние.

С первым едущим в Мытищи караваном (соль везут, Строганов мне «чисто как своему» по хорошей цене ее продает) мы разминулись на втором километре. Затем, с другим, на четвертом, а после караваны начали встречаться так часто, что я перестал считать. Реже караванов, но регулярно — патрули из десятка дружинников. Спокойные места, добрым людом полнятся, но профилактика преступлений демонстрацией вооруженных до зубов суровых мужиков помогает сохранить такое положение.

Десять километров пути за разговорами с пасынком, духовником и телохранителем пролетели незаметно, и мы остановились отдохнуть у почтовой станции. Частокола нет и здесь — вместо него такой же, как дома, высокий дощатый забор. Ворота охраняются дружинниками — пошлины нет, платы за вход тоже, но в тетрадку особую записаться надо. Даже мне надо, но уже не для контроля трафика, а для придания записыванию почти ритуального ореола.

За воротами нас встретила огромная конюшня. Сначала была в три раза меньше, но поток людской настолько велик, что пришлось расширять. Малая часть конюшни отведена под «казенных» скоростных лошадок, почтальонам на смену, остальное — для гостей.

Нас много, конюшня почти заполнена, мы ненадолго, поэтому достаточно коновязей с корытами под воду и овес. Отдыхайте, зверюшки, хорошо поработали, а кобылке моей — яблочко за смирный норов!

Когда моя каурая красавица деликатно откусила кусочек яблока на моей руке, в конюшню вбежало трое мужиков средних лет. Первый — старший ямщик, держит пригляд за конюшнями. Крепкий, широкоплечий, с давным-давно обветренным до точки невозврата лицом. Плотный суконный кафтан темно-коричневого цвета «приталивается» кожаным поясом с ножом в простых ножнах и связкой ключей от конюшен. На голове — простая темная шапка без меха. Все добротное, чистое и новое — я своим людям хорошо плачу и предоставляю «корпоративные скидки» на покупку нашей продукции, в том числе ткацкой. Ерофеем зовут.

Второй — трактирщик Ларион, выделяющийся на фоне остальных белым передником поверх кафтана. Тощий настолько, что можно быть уверенным — кушает столько, сколько положено, не «откусывая» от корпоративных продуктов напрямую. Опосредованно тоже не «откусывает» — у нас в Мытищах и «подшефных» объектах с бухгалтерией и ревизиями строго.

Третий — почтовый дьяк Гаврила Савельев. Из поповичей, поэтому грамотный. Давно в чиновниках ходит, поэтому успел ментально слиться со своими учетными книгами, ключами на поясе и висящей на груди казенной печатью. «Человек в мундире» до изобретения мундира!