Кондитер Ивана Грозного 4 (СИ) - Смолин Павел - Страница 48

— Лампы да посуду на пиру подать, — велел слуге Иван Васильевич, и, прихватив посох, повел меня к выходу из кабинета. — Идем, воздухом подышим, а то с утра здесь сижу, света белого не видел.

И мы пошли ловить остатки клонящегося к горизонту солнышка.

Глава 26

После Заутренней и легкого завтрака двадцать девятого августа делать Даниле Романовичу сюрприз со мной отправился Государь, тем самым сняв с меня «хуже татарина» — ему незваным являться к кому угодно и когда угодно, и предлогами заморачиваться не обязательно. Здорово, когда ничего кроме радости от твоего появления подданные испытывать и не могут! И плохо, когда твое присутствие для передачи некоторым твоим людям важных подарков становится почти необходимым — протез принесет Захарьину столько радости, что часть ее нельзя не «переключить» на себя, а то вдруг людишки решат, что Государь им более и не нужен?

Данила завороженно смотрел, как укрепленная латунью кожаная перчатка на его покалеченной руке сжимала и разжимала три искусственных пальца вслед за двумя уцелевшими настоящими. Совсем не уровень бионических протезов из моих времен, но здесь и сейчас…

— Саблю мне! — решил проверить обновку на самом главном.

— На-ка мою возьми, — оказал ему великую милость Государь.

То еще оружие — вся стоимость в золото с каменьями ушла, на сталь нормальную не осталось. Впрочем, для понта предназначена, не для боя.

Данила с поклоном принял сабельку, перехватился здоровой, правой рукой за основание лезвия, вложил рукоять в руку левую и сжал здоровые пальцы. Почти без задержки, с мягкими щелчками, повинуясь вжатому большим пальцем рычажку, ожили механизмы, зафиксировав хват и натянув кожу перчатки. Аккуратно, не веря, что протез выдержит, Данила отпустил лезвие и медленно поднял меч вертикально, держа одной лишь левой. Сквозь невозмутимое недоверие на его лице медленно, но верно проступал восторг. Отбери на пару лет у человека то, чем он с рождения пользовался, а потом верни хотя бы бледную тень, и можешь быть уверен: он за это всю жизнь будет благодарен.

Ох, «всю жизнь»… Сдает Данила. Я помню его крепким пожилым мужиком, а теперь он потихоньку сохнет и поседел как лунь. Время точит даже богатырское здоровье, и я как могу гоню прочь мысли о том, что однажды Данила нас покинет.

Сабля описала в воздухе первый, осторожный, простенький круг. Второй круг — со свистом, уверенный. Вместо третьего — серия тренировочных движений навроде тех, что отрабатываем мы с Уразом под руководством мастера-мечника Андрея. На лице Дворецкого сияла улыбка, прекрасно гармонирующая с намокшими от радости глазами.

— Руки мы тебе вернуть не в силах, — заявил Государь. — Но людей верных не забываем.

Ловко обобществил мой подарок, даром что не коммунист, а самодержец. Остановив саблю, Данила опустился на колено, склонил голову и протянул ее хозяину, глухо попытавшись подобрать слова:

— Государь… Рука сия… — он всхлипнул.

— Встань, Данила, — ласково велел Государь. — Не за тем пришли. Ты на стол подать вели, да баньку истопить — забыл, что ль, как гостей привечать надо?

— Прости, Государь, — поднимаясь, «повинился» Данила. — Не из злобы сие — от радости великой.

— Понимаю сие, — улыбнулся ему Иван Васильевич, и Дворецкий принялся отдавать слугам приказы.

— Замеры, Гелий Далматович, — шепнул мне мастер Мануил Калинник.

Тоже «трофей», мастер тонкой механики, командовал коллективом из кузнеца, кожевенника и часовщика.

Я легонько махнул рукой — помню — и, дождавшись, пока Данила закончит, попросил:

— Сними перчатку, Данила. Мастер Мануил, — кивнул за спину. — Работал по замерам руки твоей еще тогда, когда раны обрабатывали. Подогнать нужно, чтоб не давила нигде.

— Та не давит, — отмахнулся боярин.

Ну дуб, что с него взять? В поисках рычага давления я посмотрел на Ивана Васильевича.

— Сними, Данила, зачем мастера обижать? — попенял Государь. — Дай ему работу свою до ума довести.

Мануил благодарно поклонился, а Дворецкий с неохотой протянул ему руку. Мастер аккуратно развязал ремешки, стянул перчатку и попросил:

— Дозволь руку твою посмотреть, Данила Романович.

Вот что мне в моих «трофеях» нравится, помимо очевидной профессиональной пользы, так это очень быстрое освоение русского языка. Логично — человек 24/7 погружен в чужую языковую среду, и это помогает быстрее адаптироваться. Ценой стресса, непонимания и ошибок, но тут уж ничего не поделаешь.

Данила протянул хорошо зажившую, но уродливую «клешню» с хорошо заметными следами там, где протез давил и натирал. Лишь бы мужественно терпеть, блин! Согласен, за почти работающую руку это малая цена, но зачем мучиться, если можно не мучиться?

Мастер извлек из сумы блокнотик с «карандашом» и, поглядывая на руку, сделал заметки. Закончив, он поклонился:

— Спасибо, Данила Романович. Прошу тебя обождать до утра завтрашнего.

Тонкая работа, на уровне долей миллиметра, но Мануилу она по плечу.

— Спасибо, Мануил, — поблагодарил боярин, и мастер нас покинул вместе с перчаткой и блокнотом.

Данила пару секунд смотрел ему вслед, словно боясь, что чудо не вернется, а потом вспомнил о важном:

— Государь, Гелий, пойдемте в трапезную, стол поди накрыт уже.

— Это дело, — одобрил Царь, поднявшись из кресла и прихватив посох.

Чисто архимаг — без посоха даже в уборную не ходит. Покинув подчистую слизанную у меня в плане дизайна горницу, мы переместились в трапезную. Я кушать люблю в горенке, но трапезная у меня есть, и ее Данила тоже сплагиатить не постеснялся: большие застекленные окна, мои удобные стулья с мягкой обивкой, и я уверен, что блюда готовят по моим кухонным заветам: по технологическим картам и без лишней, унаследованной от предков, суеты.

— У меня для меньшого твоего подарок есть, — сообщил я Даниле.

Три с хвостиком годика Алешке, почти ровесник моего Андрейки и Государева Василия.

Сверившись с выражением лица Ивана Васильевича, Дворецкий ответил:

— Спит покуда Алешка, опосля обеда разбудим.

Стол и впрямь успели накрыть, но без горячего. Классический салатик из капусты с огурцами, морковкой и луком был заправлен оливковым маслом. Рядом — тарелочки с тонко и красиво нарезанными кругляшками колбасы, ломтиками копченого мяса и сыра. Отдельно — тарелка с белым, восхитительно пахнущим горячей свежестью хлебушком. В кувшинчиках — разбавленное вино и квасок трех видов. Скромненько, но со вкусом!

Я с удовольствием понюхал горбушку, проверил ее плотность и упругость пальцами, откусил теплый кусочек мякиша и помял его языком во рту, ощущая легкую кислинку и обволакивающее тепло теста.

— Хорош хлебушек! — честно похвалил и спросил. — Хорош ли урожай на землях твоих нынче, Данила?

— Скуден, — ответил он и тоже взял хлебушка, левой рукой, с тоской поглядев на нее.

Привык давно, но после перчатки снова ощутил горечь утраты. Усилием воли отогнав ее, боярин продолжил:

— Не пропал, слава Богу, — перекрестились. — Но и радости не принес. Колос мелкий, зерно легкое. Не токмо у меня, но и на землях твоих, Государь. Не беда покуда, но ежели в следующем году хуже станет — беде быть. Склады покуда велено не отворять. Сказывают — волнуются мужики, на ярмарках зерно да соль на все деньги покупают.

Значит скоро обрушенные колоссальным импортом цены на хлебушек поползут вверх. Было бы разумно велеть своим ручным купцам придержать наш корпоративный запасец, но я не стану — деньги это единственное, что у меня есть в избытке. Пущай народ закупится, реализуя послабления в податях. Со Строгановым надо будет поговорить, чтоб с ценами на соль не лютовал — он нормальный мужик, не откажет в срезании части маржи, и это сильно повлияет на рынок в целом. Я к нему так и так собирался, с подарками, а теперь еще предложу влиться в стекольный бизнес — он себя настолько хорошо чувствует, что даже очень большой и влиятельный партнер-конкурент не повредит.