Японская война 1905. Книга девятая (СИ) - Емельянов Антон Дмитриевич - Страница 15

До этого я как-то не рассматривал вариант распространения революционной практики на другие города, считая, что это разом переведет местных дельцов на сторону врага… Тех, кто на юге очень хорошо влился в ряды Новой Конфедерации. Но если их же собратья на севере сами стали нашими врагами, так чего на них оглядываться⁈

— Значит… — Огинский прищурился.

Ему тоже понравился план, осталось только договориться о деталях. Ну и ждать новостей из Вашингтона. Несмотря на готовность к резким шагам, я все еще надеялся, что у Элис что-то может получиться. Тем более что ее отец точно был не из тех, кто был бы доволен поднимающей голову новой силой.

— Это черт-те что творится, — Теодор Рузвельт выслушал очередной доклад Уилки и на мгновение прикрыл глаза.

Очень хотелось, чтобы, когда он их откроет, все вокруг оказалось сном. Не оказалось.

— А что плохого? Главное же, мы нашли способ сдержать Макарова, — на диване в уголке сидел Гиффорд Пинчот. В начале кризиса Рузвельт отдалился от друзей, но потом успел понять, что только на своих товарищей по теннису на самом деле и может положиться.

— В примере, — объяснил Рузвельт, — все дело в примере. Никому не известный Крамп, чьим единственным достижением еще недавно была женитьба на дочери галантерейного короля Теннесси, объявляет себя чуть ли не губернатором Мемфиса, и все ему кивают. Да даже пара Макаровых будет не так страшна, как такой Крамп за нашей спиной. И главное, многие уже увидели его пример, осознали и начали повторять.

— Думаете, любой новый штурм города теперь будет таким кровавым? — Уилки сделал пометку себе в блокнот. — Может быть, тогда попробовать придержать таких вот Крампов?

— Самое обидное, что мы сами не можем это сделать, — Рузвельт встал из-за стола, подошел к графину и плеснул себе целый стакан обычной воды. Время, когда он мог позволить себе истерить и пить виски, тоже прошло.

— А кто может? — скрипучий голос Пинчота вернул Рузвельта к реальности.

— Как ни странно, Макаров. Если он сделает вид, что ничего не заметил, то все… Если же решит ответить — боже, мне, с одной стороны, страшно, что он может придумать, а с другой — я жду этого.

В этот момент в коридоре раздалась какая-то возня, неожиданно завершившаяся выстрелом. Троица джентльменов в кабинете переглянулась и потянулась к своим пистолетам, когда дверь распахнулась и в комнату с раскрасневшимся лицом вошла… Элис Рузвельт.

— Дочь, — голос президента дрогнул.

— Что за выстрелы? — Уилки подскочил к двери и выглянул наружу.

— Просто какие-то скоты решили, что без бумажки мне нельзя пройти к отцу, — на лице Элис появилось обиженное выражение.

Рузвельт не сразу понял, что часть фразы Элис сказала на русском, и, кажется, это была какая-то игра слов.

— Меня зовут Скотт, — издалека донесся обиженный голос секретаря.

Рузвельт бросил взгляд на Уилки: тот показал, что все чисто. Посторонних нет, весь шум и выстрелы — только из-за Элис, которую, возможно, стоило отругать, но президент был просто слишком рад, что та вернулась домой.

— Тебе нужно как можно скорее заехать к матери. Этель, Арчи и Квен очень скучают, а Теодор и Кермит задумались о военной карьере, им бы не помешала пара твоих советов.

— Совет будет один — пусть пока сидят дома, — рубанула Элис, и Рузвельт неожиданно осознал, что с трудом узнает дочь. Вроде бы внешне она и не сильно изменилась, голос и фразочки — почти как раньше, но в то же время как политик он чувствовал перед собой совсем не ту девчонку, что сбежала из дома пару месяцев назад.

— Очень грубо.

— Очень справедливо. Кстати, отец, я по делу, — Элис прошлась по кабинету, бросив насмешливый взгляд на стену со следами от разбитых бокалов. — Ты доверяешь этим двоим?

От последнего вопроса Уилки сразу подобрался, а вот Пинчот только улыбнулся. Он тоже понял, что девочки могут очень сильно вырасти за лето.

— Говори, — тон президента стал предельно серьезным. Возвращение Макарова из мертвых, Элис, которая именно сейчас решила вернуться домой, ситуация на фронте и тон девушки — все складывалось в одну картину.

— Вот письмо, — Элис вытащила из лифа запечатанный конверт. — И на словах… Генерал Макаров считает, что у нас есть проблемы посерьезнее, чем споры между Вашингтоном с Новой Конфедерацией, и предлагает договориться.

— Серьезнее? — привычно собранный Уилки не выдержал. — Он заварил всю эту кашу. Из-за него у нас на заднем дворе веселятся германцы, англичане и японцы. Он возродил у нас Первую Республику, словно забыв, что во Франции в свое время ее вполне закономерно сменила сначала Директория, а потом Бонапарт. И он думает, что мы это спустим?

— Не знаю, что именно он предлагает, — Элис спокойно пожала плечами. — Я не смогла признаться в своем участии в покушении, а он не стал мне из-за этого ничего рассказывать.

— И правильно, что не сказала. Некоторые диктаторы уж слишком любят жизнь и могут натворить глупостей, когда чувствуют, что в опасности, — подал голос Пинчот.

— Не так, — Элис покачала головой. — Он знал, что и как я делала. Он простил меня. За попытку спасти ему жизнь простил — все честно. Я это знала, он знал, но я все равно не смогла признаться… Иногда слова — это слишком сложно.

— Ты… Спасла ему жизнь? — уточнил Рузвельт, на мгновение отрываясь от письма.

— Не уверена, что именно спасла. Там было много людей, которые могли бы помочь. Но я успела первой. И да, я сделала это потому, что верю — Макаров нам не чужой. Он не желает зла Америке.

— Ты, возможно, не слышала, что он сделал в Мемфисе.

— Я послушала трансляции и Херста, и Гумилева. Не сказала бы, что это его вина, но… Мы загоняем его в непростую ситуацию, когда ему придется выбирать между победой и желанием не навредить. Вы, кстати, знали, что он врач? Возможно, этот его принцип пришел именно из медицины, и мне страшно представить, что будет, если он даже не решит, а будет вынужден от него отказаться.

— Теодор… — Пинчот заметил, что Рузвельт дочитал письмо и теперь молчит, покусывая губы и прокручивая последствия того, что предлагал Макаров.

— Что там? — тоже заинтересовалась Элис.

— Он… — Рузвельт задумался, стоит ли такое обсуждать, но потом все-таки продолжил. — Он напоминает, что, когда отцы-основатели подписывали конституцию, каждый штат был самостоятелен. Есть федеральные законы, есть местные… И Макаров спрашивает: если Новая Конфедерация договорится с САСШ о единой внешней политике, то что еще нас будет разделять?

— Он предлагает сдаться?

— Нам?

— Им?

— Объединиться?

— Так вот почему он все время говорил, что мы похожи, — улыбнулась Элис.

— В любом случае… — Рузвельт еще раз покрутил расписанные на несколько страниц предварительные детали сделки. — Это не сработает. Не тогда, когда все — и сама Конфедерация, и Англия, и Германия — верят, что смогут оторвать от нас кусок только для себя. Даже если бы я смог продавить это решение с нашей стороны, нам никогда не сдержать амбиции всех остальных.

А жаль — добавил Рузвельт про себя. В целом идея выглядела довольно оригинально. Неожиданно, но исполнимо. Сохранить свободы, полученные новыми штатами, открыть торговлю — да, дельцам с восточного побережья придется урезать аппетиты, и кто знает, к чему это приведет лет через десять, но… Здесь и сейчас это могло бы сработать, если бы не все остальные.

Жалко, что Рождество уже прошло. Немного чуда в эту холодную зиму им бы всем не помешало.

— Аликс…

— Ники…

— Надо поговорить, — Николай так спешил, что не стал приглашать жену к себе, а сам заглянул в ее покои и теперь с интересом оглядывал, как та тут все обустроила.

У них была общая спальня, но вот кабинеты были отдельными, и красные стены, мраморный камин и старинная мебель руки Генриха Гамбса в чем-то перекликались с характером Александры Федоровны. Интересно, что в общих залах она предпочитала столы и стулья из коллекций лондонского «Мапплс», а тут — старый русский мастер. Жалко, что нельзя ткнуть в это носом некоторых сплетников.