Купеческая дочь (СИ) - Хайд Адель - Страница 27

И сейчас в доме Виленских пахло пирогами, было много света, отовсюду раздавались детские голоса.

— Ну вот видишь, Якоб Александрович, земля не разверзлась, и огненная бездна не поглотила тебя, — улыбнулся Забела. — Пойдём, все уже собрались.

И так, как будто бывал здесь каждый день, Забела ринулся вверх по лестнице, не дожидаясь, пока лакеи чинно и степенно проводят их наверх.

Гостиная, где предполагался ужин, тоже была просторной, в ней было много света. В глазах Якоба вдруг запестрело от разноцветных туалетов дам.

Но её он увидел сразу: небольшого роста, в серо-голубом, в каком-то воздушном дымчатом платье, высокая причёска тёмных волос, и всё такие же колдовские, огромные, словно спелые вишни, глаза на слегка бледном лице.

Она о чём-то говорила с Надей, супругой Андрея Забелы.

Надя, увидев Андрея, радостно и громко воскликнула, она осталась такой же непосредственной, какой была ещё до свадьбы с графом Забела: — Андрюша!

Ирэн обернулась, взгляд её сразу остановился на Якобе. И внутри него словно сжалась какая-то пружина, он даже испугался, что не сможет больше дышать.

С этим что-то надо было делать. Это же просто та Ирэн, видение которой когда-то вернуло его к жизни в ханиданской пустыне, та Ирэн, которую он вытаскивал из гарема ширванского хана, и та, которая … забыла его в один момент, когда он вернул ей Сергея Виленского.

— Якоб Александрович! — улыбнулась Ирэн, подходя ближе. — Я так давно не видела вас, вы совсем не изменились. — Здравствуйте, Ирэн Леонидовна, — Морозову даже удалось улыбнуться и справиться с дыханием. — Прошло всего пять лет. Разве мог я сильно измениться за это время? Ирэн вздрогнула: — Хотя нет, всё же вы изменились, Якоб Александрович. Стали как будто жёстче.

Якоб нашёл в себе силы удержать улыбку и краем глаза увидел, что к супруге спешит Сергей Виленский. И пока он ещё не подошёл, сказал, беря Ирэн за руку:

— А вы вот, Ирэн Леонидовна, стали ещё красивее. Только это изменение в вас и разглядел. — И поцеловал тыльную сторону её руки и посмотрел ей в лицо.

Щёки Ирэн порозовели, но сложно было понять, от чего это произошло, от того, что ей понравился его комплимент, или всё-таки в ней тоже что-то ещё оставалось, как хотелось ему верить.

— Здравствуй, Якоб Александрович, — прозвучало от барона Виленского, который подошёл и по-хозяйски обнял жену. — Рад, что ты принял всё-таки предложение. Посидим, вспомним былые времена. А то мы как приехали в столицу, ещё почти никого и не видели.

Потом пошло знакомство с детьми. Ирэн представила совсем ещё малышей мальчика и девочку. Якоб заметил, какой искренней радостью загорались глаза Виленского и Ирэн, когда они смотрели на своих детей. И где-то мелькала предательская мысль, что это могли бы быть их с Ирэн дети.

Но потом подошли старшие, по подростковому худенький юноша с глазами матери, и золотоволосая девочка лет восьми, которая крепко держала за руку брата, и понял Якоб, что нет, не могли быть это их дети: с самого начала всё было определено…

За ужином и правда было весело: добрые, лёгкие разговоры, вкусная еда, без модных нынче всяких фрулесских изысков, по-простому, с домашними заготовками, которые Виленские привезли из Никольского, с пирогами.

Отец Ирэн не приехал, остался в поместье. Но всем передавал большие приветы.

К концу ужина приехали Анна и Николай Путеевы*

(*Анна, дочь барона Строганова, вышла замуж за Николая Путеева, врача уездной больницы, об этом можно почитать в тетралогии «История Ирэн»).

Очень извинялись за опоздание, но у Николая была какая-то сложная операция сегодня, и поэтому они никак не могли вырваться пораньше. Несмотря на то, что Николай Путеев руководил медицинским министерством, сам продолжал практиковать.

В общем, после ужина все расселись в соседнем зале, и вдруг обнаружилось, что все были с дамами, кроме Якоба. И, конечно, Андрей Забела не мог по этому поводу не «проехаться».

— Посмотрите, — сказал он, — один из нашей компании остался не женат.

И все заинтересованно посмотрели в сторону Морозова.

У Морозова внутри вдруг сжатая пружина начала распрямляться, и стало сложно сдерживаться. — А тебе, граф, всё не терпится, чтобы все вокруг счастливо женаты были? — спросил Морозов.

Забела обвёл всех взглядом и ответил, с улыбкой посмотрев на зардевшуюся от удовольствия супругу: — Когда сам счастлив, и других хочешь осчастливить.

Отчего-то Морозову стало душно, и он взял, да и несколько зло заявил: — А если все будут счастливы, кто же тогда об Отечестве заботиться станет?

Спросил и сразу понял, что шутка была не очень уместная. Но было поздно, слова уже были сказаны.

— Никому ещё семья не мешала об Отечестве заботиться, — сказал Виленский.

И Морозов вдруг понял, что он впервые в жизни не хочет себя контролировать.

— Ну вот, Сергей Николаевич, вы-то позволили себе несколько лет перерыва, — отчего-то зло сказал Морозов, и в голове у него кто-то закричал: «Остановись, Яша! Что ты делаешь?»

Морозов, внутри которого разжалась пружина, которую он сдерживал весь вечер, почему-то так разозлился на всех: сидят тут с жёнами, с детьми, и ещё ему указывают, как жить.

Но воспитание и опыт агента Тайной канцелярии наконец-то взяли вверх над разбушевавшимися эмоциями.

— Простите, господа, — Морозов поднялся, — что-то я не то сказал. Поеду, наверное.

И наткнулся на растерянные глаза Ирэн.

— Якоб Александрович, а как же так? А десерт? — Десерты у вас всегда были вкусные, Ирэн Леонидовна, я помню, — вот Ирэн ему обижать не хотелось, и поэтому он мягко сказал, — заверните мне с собой, пожалуйста.

И в результате Морозов ехал по улицам столицы, везя с собой целую корзинку каких-то пирогов и пирожных. Зачем-то назвал кучеру адрес поместья Веры Фадеевой.

— Приехали, барин, — раздалось через слуховое окошко.

Морозов посмотрел на корзинку, на закрытые ворота поместья. — Поздно уже, наверное… — подумал он, уже решившись крикнуть кучеру, чтобы ехал обратно.

И вдруг в дверцу его кареты постучали.

Глава 32

– Ваше сиятельство? – раздался грубоватый голос, когда Морозов открыл дверцу. – Как о вас доложить?

Морозов уже пожалел, что не успел кучеру сказать, чтобы тот повернул обратно, но деваться было некуда, в конце концов, не ругался же он с Верой Ивановной.

Морозов покосился на корзинку, полученную от Ирэн. – Доложи, граф Морозов, к Вере Ивановне. – По какому вопросу?

Морозов внимательно взглянул на мужика. В темноте было плохо видно, но в голосе ему послышался язвительный сарказм. – По государственному, – заявил Морозов, и казак вытянулся по стойке «смирно». – Сейчас будет доложено, ваше сиятельство. За задержку прощенья просим.

Дверца кареты закрылась, Морозов откинулся на сиденье и снова покосился на корзинку. Что он делает? Наверное, нужно её здесь оставить, а то, как-то странно будет выглядеть…

Но когда ворота открылись, и карета въехала внутрь, а дворецкий распахнул дверцу кареты, предлагая ему выйти, Морозов и сам даже не понял, как корзинка оказалась в его руке. И так, вместе с корзинкой, он и вошёл в распахнувшиеся двери дома.

Он бы, может, и отложил потом эту корзинку, да только он даже не успел скинуть лёгкий плащ, а по лестнице сверху уже сбегала Вера. Остановившись на верхней площадке лестницы, громко воскликнула: – Якоб Александрович! Что-то случилось?

И, словно девчонка, сбежала вниз, подбежала к нему, встала близко-близко и остановилась, заглядывая в лицо. А Морозов тоже почувствовал себя каким-то неоперившимся юнцом.

«Вот зачем сказал, что по государственному делу, – подумал он. – Теперь придётся что-то выдумывать». Но потом решил, что хватит с него на сегодня выдумок.

И, протянув корзинку, сказал: – Давайте попьём чаю, Вера Ивановна.

На лице Веры отразилось удивление. – Простите, – сказал Морозов, – вы, верно, заняты. – Нет-нет! – замахала она руками и схватилась за корзинку, а он так и не выпустил её из рук.