Подарок для Императора (СИ) - Михайлова Алиша - Страница 18

Аррион отвернулся от него, как от пустого места. Его взгляд упал на меня. Весь его гнев, всё это ледяное, сокрушающее бешенство, куда-то ушло. Испарилось, оставив после себя лишь вымороженную, звенящую пустоту. Он посмотрел на меня не как на союзника, а как на инструмент. На живую точку в отчёте. В его глазах не осталось ни тени того тепла, что было там минуту назад. Только усталость и холодная констатация факта.

— Всё, — сказал он. Одно слово. Плоское, как лёд на луже. — Стража проводит. Лекаря вызовут. На сегодня свободна.

Он развернулся и пошёл прочь. Не к трону. К большому, теперь совершенно белому от льда окну. Встал спиной. И всё. Больше ни звука. Ни взгляда. Как будто меня тут и не было. Как будто того, что случилось — его смеха, его прикосновения, этой безумной, хрупкой близости — тоже не было.

Это било больнее, чем если бы он кричал. Потому что крик — это хоть что-то. А это — ничего. Чёрная дыра, в которую провалилось всё, включая мою значимость. Я была для него в эту секунду пустым местом, и это было идеальным завершением его ледяной тирады.

Виктор, всё ещё стоявший по струнке, кивнул стражам у дверей. Движение было резким, отрывистым — сброс нечеловеческого напряжения. Двое в латах шагнули вперёд, чётко обозначая коридор между собой. Дорогу в одну сторону. Из зала. Из его присутствия.

Я повернулась и пошла. Ноги были ватными, рука пульсировала тупой, назойливой болью — теперь уже не только физической. Проходя мимо Виктора, я почувствовала не холод. А тишину. Такую гробовую и полную, будто он уже мысленно заколотил крышку моего гроба и теперь только ждал, когда земля осядет. Он даже не повёл глазом. Просто смотрел в пространство где-то у меня за спиной, и на его идеально выбритой щеке играла крошечная, судорожная мышца — как последняя живая вещь на отравленной статуе.

Дверь закрылась. И вот я уже одна в длинном, пустом, остывающем коридоре. Сопровождаемая молчаливыми призраками в доспехах. С одним лишь звуком в ушах — тем самым сочным щелчком. Не от двери. От челюсти пажа.

И с одним вопросом, который теперь врос в рёбра, колол под лопаткой, бился в висках в такт пульсации в разбитой руке.

Если он такой могущественный… Если он может превратить воздух в алмазную пыль, а волю — в сокрушающее притяжение… Почему он до сих пор не выморозил этого Зарека вместе с корнями?

Тени от факелов плясали на каменных стенах, вытягиваясь в чёрные, насмешливые щели.

Почему ему нужна я?

Холодный сквозняк провёл по шее влажным пальцем. Стражники шли сзади, их дыхание было ровным и чужим.

Вопрос не уходил. Он висел в промороженном воздухе коридора, как тот самый иней на занавесях. Красивый, острый и абсолютно бесполезный против тихой гнили.

Я увидела пажа. Я почувствовала фальшь. Не магией — нутром, закаленным в драках и давке метро. Там, где его бархатная мощь спала, моё звериное чутьё орало сиреной.

Но этого не хватало. Была в этой логике дыра. Размером с целого императора, который только что показал, что может в два счёта устроить ледниковый период. И всё равно проигрывает какую-то подковёрную войну.

Я шагнула в полумрак следующего перехода, и вопрос наконец оформился в слова, которые я завтра швырну ему в лицо, если он снова посмотрит на меня, как на пустое место:

«Ладно, царь. Ты можешь заморозить мир. Но почему ты до сих пор не смог расправиться с тем, кто отравляет твой собственный дом? Что твоя магия НЕ МОЖЕТ сделать?»

А пока — тишина. Пустой коридор. И первый рабочий день, который, чёрт побери, только что закончился.

---

Дверь бесшумно закрылась за Лирой, уносившей поднос с остатками ужина. Щёлкнул замок. Гулкие шаги постепенно затихали в коридоре, растворяясь в массивной толще каменных стен, пока вовсе не исчезли, оставив после себя лишь эхо. Лекарь ушёл задолго до этого, недовольно бормоча что‑то о «неслыханном пренебрежении к исцелению».

И вот — тишина. Я осталась одна. Впервые по‑настоящему одна в этих четырёх стенах, ставших частью чужого, непознанного мира. Тишина обрушилась на комнату не сразу.

Сперва было слышно, как где-то далеко хлопнула ещё одна дверь. Потом скрипнула половица. Потом — ничего. Наступила абсолютная, густая тишина. Не та, что царила в тронном зале — звенящая, наэлектризованная, пронизанная магическим гневом. Эта тишина была иной. Пустой. Липкой. Она не давила, как тяжёлая глыба, — она просачивалась внутрь, разъедала, обнажая каждую трещину на душе, заставляя ощутить всю глубину одиночества, от которого некуда было скрыться.

Вот тогда меня накрыло. Не адреналином — тоской. Тупой, тяжёлой, как свинцовая плита на груди, которую невозможно скинуть.

Я упёрлась лбом в холодное стекло окна. За ним — чужие, беспощадно яркие звёзды. И мысли, от которых сжималось горло: что сейчас у Влада? Он, наверное, десятый раз обзванивает больницы. Или сидит в нашей квартире, слушая, как капает тот самый кран на кухне, который я вечно собиралась починить. Мои ребята в зале закончили вечернюю тренировку. Кто-то обязательно брякнет: «Юльку, наверное, сканер на допинг-контроле засосал». Все засмеются. Пойдут по домам. Жизнь там течёт, как текла. Просто, шумно, по-своему. Без меня.

А я — тут. В своей новой, роскошной клетке с видом на чужеземные созвездия. И обратной дороги, может, и нет вовсе.

Чтобы не реветь — а комок в горле уже стал размером с кулак, — я полезла в ванную. Умылась ледяной водой. Потом, на автомате, натянула то, что прислала мадам Орлетта. Вот уж точно — старуха поняла всё с точностью до наоборот. Или как раз точно.

Это была не ночнушка. Это была провокация из шёлка цвета запёкшейся крови. Короткая. С таким вырезом, что дышать приходилось ровно, иначе всё обещанное становилось явью. И завязки на плечах. Чтобы одним движением...

Я посмотрела на себя в зеркало. Девушка с глазами, полными тоски по дому, и разбитыми костяшками, завёрнутая в дорогой, откровенный шелк. Полный, законченный абсурд. С отвращением потушила свечи, забралась на широкий подоконник, прижала колени к груди и уставилась в ночь, чувствуя, как шёлк холодно скользит по бёдрам. Одиночество сжало горло ледяными пальцами, и спасения от него не было.

И вот тогда, в самую гущу этой тихой, безысходной паники, в дверь постучали. Два раза. Твёрдо. Без права на отказ.

Сердце, только что сжимавшееся от тоски, сделало один резкий, горячий удар — куда-то в низ живота. Я знала, кто это. Знало и тело, предательски вздрогнув под тонким шёлком.

— Войди.

И он вошёл. Аррион. Без свиты, без мундира, без всей этой императорской мишуры. Просто мужчина в тёмных штанах и простой рубашке, из-под которой угадывались очертания плеч. В руке — маленькая глиняная баночка.

Он закрыл дверь, и комната стала размером с ладонь. Его взгляд нашёл меня на подоконнике. Скользнул снизу вверх: по голым ногам, поджатым под меня, по узкой полоске шёлка на бёдрах, едва прикрывающей кожу, задержался на перехвате ткани на груди, на завязках на плечах. Не похотливо. Оценочно. Как мастер рассматривает незнакомый, но безукоризненно выполненный механизм. В его глазах мелькнула быстрая, живая искра.

— Лекарь сказал, ты снова отказалась от его услуг, — произнёс он, направляясь к подоконнику и остановился в шаге, заполняя собой всё пространство между мной и комнатой.

— Его мази воняют мёртвой лягушкой и мочёной рыбой, — буркнула я, отводя глаза. — Я лучше водкой протру. Проверено поколениями боксёров. А ещё говорят, мочой. Но это уже для экстремалов.