Подарок для Императора (СИ) - Михайлова Алиша - Страница 85

— ВЫ! — мой палец, прямой и обвиняющий, ткнул в двух ближайших стражников в синих плащах, из нового, «проверенного» после истории с доспехами состава, — ТАЗЫ! БЫСТРО! ЛЁД! ВСЁ, ЧТО СМОЖЕТЕ НАЙТИ ХОЛОДНОГО! В ЕГО ПОКОИ! НЕСИТЕ КАК МОЖЕТЕ! СРОЧНО!

Они, не задавая лишних вопросов (благословенна военная дисциплина), бросились выполнять, их латы громыхали в такт безумному скачку.

Паника, которую я посеяла, уже начинала бродить, как дрожжи. Но для полной убедительности хаосу не хватало символа. Ужасу — лица. Нашей лжи требовалось неопровержимое, отвратительное, осязаемое доказательство, которое можно пощупать и обнюхать. И я знала, где его взять.

Я метнулась обратно в спальню Арриона, захлопнув дверь и на миг оказавшись снова в нашей тихой, наполненной общим знанием, реальности. Он сидел в кресле, но уже не изображал предсмертные муки, а смотрел на меня с холодным, хищным любопытством.

— Ты забыла сказать паролем, — заметил он, ухмыляясь, и в уголке его рта заплясала та самая, знакомая, опасная искорка.

— Очень смешно, — отрезала я, окидывая взглядом комнату, скандируя пространство. Мне нужно было что-то… что-то идеальное. Мой взгляд скользнул по камину, по столу, выискивая остроту, символ, ключ... и… зацепился.

На столике у его кровати стоял хрустальный графин с водой и массивная, тяжёлая серебряная чаша для умывания. Идеально. Вода в графине была кристально чистая, нетронутая. Чаша глубокая, с высокими стенками, чтобы ничего не расплёскивалось.

— Ага, — сказала я и направилась к столику, шаг твёрдый, как приговор.

Моя рука сама потянулась к массивной чаше. Серебро чаши под моими пальцами было холодным, почти как его кожа утром.

— Эй, — Аррион приподнялся в кресле, тень тревоги скользнула по его разукрашенному лицу. — Это моя любимая чаша. Её делали гномы Ущелья Плача три года.

— Теперь это наше лучшее оружие, — парировала я, хватая графин, хрусталь отдал в ладонь коротким, ледяным уколом.

Резким движением я наклонила его, и вода хлынула в чашу не тонкой струйкой, а солидным, тяжелым потоком. Она заполнила чашу почти до краёв, и в её внезапно ожившей, дрожащей поверхности застыло отражение: искорёженное пламя и его лицо, ставшее теперь вещественным доказательством нашего заговора.

— Ты понимаешь, — тихо произнёс Аррион, наблюдая, как я поднимаю теперь полную, тяжёлую чашу, — Что теперь ты официально украла у императора и воду, и посуду.

— Не украла, — поправила я, прижимая прохладное серебро к груди, — Конфисковала в качестве вещественного доказательства. Теперь это не вода. Это — продукт твоего распада. Первая порция.

— Юля… что, во имя всех ледяных духов, ты сейчас задумала?

— Усиливаю правдоподобие! — прошипела я в щель между дверью и косяком. — Молчи в тряпочку и помирай как можно художественнее!

Глубоко вдохнула, набрав в лёгкие побольше воздуха, не для крика, а для последнего, решающего рывка, как ныряльщик перед прыжком. Затем распахнула дверь в приёмную настежь и… замерла на пороге, прямо из его покоев.

В одной руке я держала пустой графин (эффектный реквизит!), другой прижимала к груди, будто защищая, ту самую серебряную чашу, полную до краёв воды. Вода колыхалась, тяжёлая и прозрачная, готовая вот вот выплеснуться наружу.

Я стояла, выпрямившись во весь рост, моё лицо было искажено гримасой, в которой смешались невыразимая скорбь, священный ужас и какое-то дикое, торжествующее отчаяние. Щёки горели, в висках стучало, а в уголках рта прятался спазм, который так и норовил превратиться в улыбку. Весь зал, человек двадцать, застыл, уставившись на меня. Тишина была абсолютной, звенящей, давящей, как вакуум перед взрывом.

И тогда, медленно, как жрица, совершающая обряд, я подняла чашу над головой. Серебро, холодное и чуждое, стало венцом, диадемой паники. Медный обод засиял в свете факелов, слепящим, обвиняющим кругом.

— ВЫ ВИДИТЕ?! — мой голос, низкий, срывающийся на самых высоких нотах, рванул, разодрал, взорвал тишину, как нож пергамент. — ВЫ ВИДИТЕ ЭТО ВСЕ?!

Я сделала два театральных, тяжёлых шага вперёд, в центр зала. Каблуки вонзались в ковёр с мясным, глухим звуком. Толпа, как один организм, отпрянула от меня и моего графина, волна отвращения и страха, откатывающаяся от прокажённой.

— ОН ТАЕТ! — завопила я, и теперь в голосе моём звенели самые настоящие, выжатые из всего пережитого за утро слёзы, — ПРЯМО НА ГЛАЗАХ! ЕГО МАГИЯ НЕ ДЕРЖИТ! ЛЁД, ЕГО СУТЬ, ЕГО СИЛА — ОНИ УХОДЯТ! И ОТ НЕГО ОСТАЁТСЯ ТОЛЬКО… ТОЛЬКО ЭТО! — я отчаянно тряхнула графином, и несколько капель, с противным чмоканьем, выплеснулись через край и шлёпнулись на роскошный шерстяной ковёр, оставив тёмные, влажные пятна.

В зале повисло гробовое, потрясённое молчание. Его прорвал лишь сдавленный, женский всхлип где-то сзади. Старший лекарь, тот самый седовласый, опустил свою сумку. Она грохнулась, зазвенела стеклом, но он не слышал. Его лицо было пепельным, землистым.

— Милосердные силы… — пробормотал он, и его глаза, привыкшие видеть кровь и раны, смотрели на чашу с немым ужасом, с тем ужасом учёного, который понял, что все его формулы — детский лепет. — Внутренний разлад стихий… Полный коллапс магического ядра… Я читал о таком… в старых гримуарах… Это… это необратимо… Конец в капле воды. Апокалипсис в серебряной посуде.

— И ЭТО ВСЁ… ВСЁ ВЫТЕКЛО ЗА ПОСЛЕДНИЙ ЧАС! — продолжала я, теперь уже опуская графин и глядя в его глубины, — … ВОДА… ХОЛОДНЫЙ, ЛИПКИЙ ПОТ ОТ АГОНИИ! — я выдержала паузу, давая этим словам просочиться в каждое сознание. — Мы пытаемся… мы пытаемся собрать, замедлить, остановить… но он тает, как последняя снежинка на ладони у палача! ЛЕКАРЯ! ГДЕ ЛЕКАРЯ, КОТОРЫЙ МОЖЕТ ЧТО-ТО СДЕЛАТЬ?!

Я бросила на них последний взгляд — взгляд, полный немого обвинения, безнадёги и какого-то надломленного достоинства. Затем развернулась, и не оборачиваясь, захлопнула дверь у них перед самыми носами.

Спина прилипла к массивному дубу, веки сомкнулись сами собой. Сердце колотилось где-то в горле, бешено, гулко, как барабанная дробь перед казнью. Грудная клетка вздымалась, ловя воздух, но в лёгких была вата, мёд, свинец. Со стороны это, наверное, выглядело как благородное горе, как скорбь верного телохранителя. На самом деле, я едва сдерживала истерический, дикий хохот, который рвался наружу, грозя разорвать меня изнутри, как слишком туго натянутую струну.

За дверью на секунду воцарилась абсолютная, оглушающая тишина. Тишина всеобщего оцепенения, паралича воли. А потом её, как плотину, прорвало. Хлынуло. Затопило.