Подарок для Императора (СИ) - Михайлова Алиша - Страница 91

А потом реальность завизжала. Не сжалась — её вывернуло наизнанку, на миг показав рёбра каких-то невыносимых для взгляда цветов и геометрий, чужеродных и пугающих. Запах кедра и льда, его запах, запах этой проклятой-прекрасной башни, сорвало с меня, как кожу. И в одну микроскопическую, вечную точку между мирами вдавило, вбило молотком другой запах — пыли, одиночества, старого паркета и сладковатого «крем-брюле» от духов. Дом. Просто дом.

Исчезла тяжесть сапог на каблуке, этих моих боевых лат. Появилась знакомая, чуть пружинящая упругость скрипучего пола под ногами. Я стояла. В тишине. Не в грохоте магии, не в звуке его крика. В оглушительной, давящей тишине моей пустой квартиры. За окном, за стеклом, покрытым городской грязью, горел привычный, равнодушный и чужой свет фонаря.

Я не пришла. Я оказалась. Брошенная. Возвращённая. Словно никогда и не уходила.

-

Глава 12: Бросок через портал и фарфоровый зайчик

Тишина.

Не та, что была в его покоях — напряжённая, густая от магии и ненависти. А другая. Мёртвая. Городская. Прерываемая лишь отдалённым гулом трамвая за окном и каплей из того самого крана в ванной. Кап. Кап. Кап. Ритмично. Бессмысленно. Как будто сам мир отсчитывал последние секунды чего-то важного. Или хоронил его.

Я стояла посреди своего прошлого, и оно пахло пылью, затхлостью и тоской такой плотной, что ею можно было подавиться. Я сделала глоток воздуха — и он обжёг лёгкие своей пустотой. Это был запах комнаты, запечатанной на годы. Запах конца. Не громкого, с битвой и кровью, а тихого, медленного — того, что наступает, когда просто перестают жить.

Всё было на своих местах. Как в музее. Музее моей прежней, маленькой жизни. Но теперь я смотрела на это не с тоской, а с леденящей, кристальной ясностью. Это был не дом. Это была диорама под названием «Как всё могло бы быть, если бы я сдалась». Точная, подробная, невыносимо уродливая в своей обыденности.

Мои глаза упали на стул. На красные перчатки. Я подошла, взяла их в руки на автопилоте, движимая мышечной памятью и тактильным голодом по чему-то настоящему. Кожа была прохладной, знакомой до боли. И пока пальцы сами собой скользили по потёртостям, будто ища подтверждения: «Да, это твоё, бери и....».

В этот миг боковым зрением я увидела.

На книжной полке, меж потрёпанных романов и учебников, стояла фоторамка. Мама, папа, сестра, я, лет десяти, на фоне моря. Все загорелые, все смеёмся. У мамы такие живые глаза... Такие живые, что сейчас, в этой мёртвой тишине, они казались почти кощунственными. Смотри, мол, какими мы были, когда были вместе. Когда были твоими.

И в эту секунду что-то щёлкнуло внутри. Не мысль. Знание. Глубже и страшнее. Я пришла сюда не за перчатками. Руки потянулись к старому оружию по привычке, чтобы спастись бегством. А душа... душа привела меня сюда проститься. Сказать «я вас люблю» в последний раз. Потому что иначе не смогу сделать следующий шаг. Не смогу выбрать его.

Воздух позади сдавленно всхлипнул. Глухой, влажный хлопок заставил меня вздрогнуть. Я обернулась. Портал. Тот самый проём в зал, в его крик, в нашу битву — сжимался.

Звук был похож на раскалённый металл, опущенный в воду — резкий, злой, безвозвратный. Его края, ещё секунду назад чёткие, теперь колыхались и стягивались к центру, словно невидимый шов затягивался, стирая следы взлома. Он был уже не дверью. Он был окном. Большим, но окном. И с каждой секундой становился всё меньше, показывая мне кусочек его покоев, который таял, как мираж. Как сон, который вот-вот рассыплется, и ты проснёшься — один, в своей кровати, в своей жизни, и поймёшь, что всё это было лишь плодом больного воображения.

У меня не было времени на раздумья. У меня не было времени даже на то, чтобы надеть эти дурацкие спортивки, о которых я мечтала все эти дни! Времени хватало только на одно. На последнее слово. И на первый шаг в свою настоящую жизнь. Шаг, после которого обратной дороги уже не будет. Никогда.

Я бросилась к полке, к фотографии. Прижала к ней холодные пальцы.

«Простите. Я так вас люблю. Больше жизни. И это больно. Боже, как больно, что я не могу сказать вам этого вслух. Но я не выбираю между вами и им. Я выбираю между памятью о счастье — и шансом быть счастливой. Он — моё настоящее. Шумное, опасное, ледяное и живое. И это — моё будущее. То, которое я выбрала сама. Простите. Если можете. Если нет... я всё равно пойду. Потому что он уже там. И он уже мой. Так же, как и вы навсегда останетесь моими.»

Стекло рамки было холодным. Как его кожа. И так же бесповоротно твердым. Я оторвала ладонь, оставив на стекле мутный след — отпечаток тепла, которое уже уходило, утекало вместе со мной в другую реальность.

Портал зловеще заурчал, сжимаясь до размеров двери шкафа. Внутри уже почти ничего не было видно, только смутное мерцание, будто глаз чудовища, который вот-вот закроется навсегда. И с ним закроется всё: его ледяной смех, его пальцы на моей коже, наш грот, наша ярость, наша странная, нелепая, невозможная война, которая стала моей жизнью.

Мой взгляд метнулся по столу, и зацепился. Маленький, нелепый, фарфоровый зайчик. С одним отбитым ухом, аккуратно подклеенным. Подарок мамы на двенадцать лет:

«Чтобы у тебя был свой талисман, дочка, когда нас не будет рядом».

Я схватила его, на мгновение прижала холодный фарфор к губам — прощание, поцелуй, клятва. Не вам, мам. Мне. Той девочке, которой вы это дарили. Она остаётся здесь. А я... я уже другая. И сунула в карман. Просто так. На память. На удачу. На счастье. Как мост. Как ниточку, которая, может быть, когда-нибудь, но уже не соединит, а просто напомнит: откуда я пришла. И куда я не вернусь.

«Либо уходи навсегда, либо разворачивайся и бей».

Папин голос в виске отбивал чёткий ритм, как секундомер перед раундом. Прощание — это не удар. Это пауза. Короткая. Тактическая. После которой всё равно нужно бить. Теперь — мой раунд. И мой нокаутирующий правый прямой ждал там, за угасающей щелью. Вместе с ним. Он был моим углом ринга. Моим тренером в этой схватке. Моим... всем. И я должна была успеть.

Перчатки. Я впихнула в них руки, не глядя, чувствуя, как мягкая внутренняя отделка обнимает ладони, возвращая мне мою самую старую, самую честную силу. От них пахло старым потом, кожей и залом — запахом настоящей, невыдуманной борьбы. Это был запах меня. Не пыли и забвения, а пота и усилия. Запах жизни, которую ты вырываешь у мира кулаками, зубами, ногтями — всем, что есть.