Непрощенная - Лиханов Альберт Анатольевич - Страница 29

Алёнушка взрослела, а потом и старела с улыбкой, как маменька учила. Да только никак не выходила из неё беда её, и всё, что было с ней сейчас, никак не могло заштриховать происшедшее. Жизнь со всеми её прегрешениями, бедами, тоской, но ведь и с радостями же, с солнцем, с лесом, с небом над головой, выходило, не очень-то и требовалась Алёнушке, потерявшей к ней интерес и всякий вкус.

Но однажды она всё-таки совершила подвиг — поехала к тёте Поле. Дети её выросли, и состарилась она, единственная свидетельница Алёнушкиных испытаний. Обнялись они с ней так, будто сцепились, — дети даже испугались этих объятий! — и долго, долго безнадёжно плакали.

Сергей, конечно, женился, куда-то уехал, и с тётей Полей после той поездки ни о чём не говорил, да ведь и не узнать об этом ездила Алёнушка — всё она знала из Полиных писем.

Просто чтобы повидаться с Полиной Степановной.

Скоро та умерла.

А Алёнушка всё жила и жила, не показываясь врачам, не имея дел с властью, — только на выборы ходила — да почти и не разговаривая с людьми.

Они, эти люди, совсем редко заглядывали в деревушку. Пройдут зимой лыжники по деревне, один махнёт варежкой — и всё.

А от деревушки почти ничего не осталось. Деревянная изба, как известно, требует живой души внутри-то себя. Чтобы кто-то ходил по половицам, гвозди, если надо, прибивал, пол подметал, ну и, ясное дело, дышал тут, топил печь, разговоры свои разговаривал. Покидает избу человек, забивает крест-накрест окна досками, запирает дверь, и — всё, считай, простился с родной душой. В одиночестве изба, как и старая женщина, тоскует, а потеряв надежду — и умирает. Брёвна превращаются в труху, крыша покрывается зелёным мхом, ступеньки на крыльце сгнивают и обваливаются. И в один печальный час крыша рушится — когда и с грохотом, как последний вскрик, обращение к покинувшим её, а чаще всего — со слабым шуршаньем сваливается обочь, и недолго уже ждать, когда и стены через осень-другую поведёт в одну слабую и неверную сторону и, будто убитый конь, на котором бы ещё скакать и скакать, падает набок дом.

Дом, вскормивший многих людей, уже ушедших за пределы жизни или забывших родительскую и вечно верную крышу милого дома, родину свою, половицы, по которым свои первые шаги пробовали...

И вот деревушка вся развалилась. Встала на колени, поросла осокой, мхом и другими растениями, вполне красивыми, чтобы красой своей, видать, прикрыть человеческое беспамятство и хоть эдак человека извинить. Но человек — существо неизвиняемое...

Остался во всей деревушке лишь домик Алёнушки. Печка у неё топилась, дорожки зимой всегда вокруг избы были прочищены, дрова наколоты, впрочем, в последние-то годы это были распиленные, высохшие, почерневшие остатки соседних, покинутых всеми срубов.

Лишь редко-редко добиралась до неё девочка Лиза, местная почтальонша. Мать этой девочки рано перенесла инсульт, отец семью бросил, и девушке, всякий раз почему-то вызывавшей в Алёне Сергеевне мысль о её собственной дочери, приходилось работать почтальоном. А в деревню за три версты, где живёт всего одна старуха, никто больше ходить не желал. Вот она и бегала.

Постаревшая Алёнушка принимала её, как родную, долгожданную гостью, и Лиза поначалу считала это старинным русским гостеприимством. Но хозяйка со временем, с годами даже, стала спрашивать странные вещи.

Например, как ей удалось убежать от деда и бабки Штерн? Жива ли какая-то Элла? И что там с Готфридом?

Почтальонша не сразу смекнула, что Алёна Сергеевна, которой и достав-лялась-то одна лишь бессловесная пенсия, — ни единого письмеца! — путает времена своей жизни, хотя радиоприёмник на батарейках у неё звучал беспрерывно, и батарейки эти приносила сюда Лиза, покупая их в сельпо.

Девочка ей мягко напоминала, что дома её ждёт беспомощная мать, и надо ещё приготовить еду, после чего лицо Алёны Сергеевны разглаживалось, наверное, она возвращалась в настоящее время, кивала головой и всегда смотрела на шкафчик, в котором, Лиза знала, стояла две фотография молодых женщин, которые учили эту старушку в допотопные времена, да красивый альбомчик с единственным стихотворением, написанным на немецком языке.

Лиза потом не раз говорила, что больше всего Алёна Сергеевна хотела бы увидеть свою дочь, тоже Лизу, Лизаньку, как она говорила, и верила, что Лизанька, конечно же, стала настоящей принцессой, не зря у её предков была аристократическая приставка “фон”.

После нескольких таких разговоров, когда почтальонша Лиза принесла очередную пенсию и выпила чаю, какого-то совершенно невероятного по вкусу лесного чая, настоянного на одних только травах, и сняла косынку, разомлев, старушка, вежливо спросив, не найдется ли у неё времени выслушать её рассказ, и поведала ей всю свою историю.

Когда она закончила, Лиза сидела, сжавшись в комочек, — она была сострадательной девочкой, которой и самой досталась непростая жизнь. Но жизнь без войны, без концлагерей и без страха смерти...

— Как же вы выжили? — спросила она.

— Да я б и остатки жизни отдала, — ответила старушка, — только чтоб свою кровиночку увидать, Лизаньку. Хоть краешком глаза!

Почтальонша запомнила из того рассказа чужие наименования и имена — какого-то Дуйсбурга, Пелагеи Матвеевны, Сергея Кузьмича и соседки Клавы. Ну, и, конечно, имя своей неведомой тёзки.

Потом у Лизы умерла мать, после сороковин она взяла отпуск без содержания и надолго уехала к родственникам, а вернулась уже зимой. Никто, как выяснилось, за всё это время пенсию Никитиной не носил, и когда почтальонша пришла в покинутую деревню, — а было это, напомним, зимой, — дверь в остуженную избу была слегка приоткрыта. А в светёлке лежала холодная и, судя по всему, недавно умершая Алёнушка, сама себя приготовившая к смерти.

Она лежала посреди кровати в чёрном платье, и в скрещенных руках зажата была маленькая картонная иконка Богородицы, именуемая “Утоли моя печали...”

Время в России стояло ещё неверующее, атеистическое, да Алёна Сергеевна и не сказала Лизе ничего о своих предсмертных желаниях. Так что её и отпевать не стали: власть к таким делам тогда была непричастна, даже напротив — строга, церковь была только в райцентре. Но вот — странное дело! — похоронить Алёнушку позволили не на сельском кладбище, а рядом с батюшкой, в лесу.

Снова шёл снег, послали было с гробом грузовик, но он застрял в снегу и скоро вернулся. Тогда Лиза отыскала троих пожилых односельчан. Они ещё помнили красавицу Алёнушку. Правда, помнили приблизительно, примерно, по рассказам старшей родни. И всё за ту же вечную, неразменную, всё оплачивающую русскую валюту — за бутылку на душу — они привезли на санках из села в деревушку гроб, потом отправились в лес и исполнили самое последнее в жизни каждого дело: зарыли Алёнушку в землю по соседству с ещё одной, аккуратно прибранной, хотя и старой, видать, могилкой.

Денег, которые лежали приготовленными на столике в конверте — и об этом усопшая позаботилась! — рассчитаться вполне хватило.

Прошли многие и разные годы...

Ярко-зелёный, акварельный мох, ещё с довоенных пор украшавший лес возле папенькиной могилки, — а теперь и могилки Алёнушки, — постепенно выполз из этого леса, затянул остатки всех деревенских строений и всякие следы человеческие собой стёр.

Будто незримый художник заштриховал нарядным цветом прошедшее время.

Вот только горе человеческое затушевать нельзя...

Или можно? И скорби людей из прошлого исчезнут навсегда вместе с ними?

На что же тогда надеяться нам, живущим?