Ревизор: возвращение в СССР 52 (СИ) - Винтеркей Серж - Страница 20

Значит, с Марком про Ивлева надо поговорить так, чтобы они ничего не услышали, а то сразу же сообщат об этом своему другу…

Выйдя из своего кабинета, он молча поманил Марка, предлагая ему войти внутрь.

Когда удивлённый Марк вошёл, он закрыл за ним плотно дверь, поманил его к окну, предложив отойти подальше от двери. Затем врубил радио, и понизив голос, сказал:

— Марк Анатольевич, если Ивлев вдруг появится в ближайшие дни, то меня нет или я занят, хорошо? И сами с ним тоже не засиживайтесь. И, что самое важное, ничего ему не рассказывайте из наших дел.

— А что случилось‑то? — неподдельно удивился Марк.

— Да друг мой с радио хороший звонил. Оказалось, Ивлев наш с Кулаковым закусился, Фёдором Давыдовичем. И тот теперь с ним счёты сводит. А вы же, наверное, наслышаны, что Кулаков не тот человек, который дела такого рода оставляет незавершёнными. Так что, сами понимаете, нам совершенно не с руки к Ивлеву присоединяться, когда Кулаков намерен его в пыль стереть.

— Понятно, — сказал поникший Марк. — А Ивлев, интересно, сам знает об этом?

— Ну, ему могли и не сказать, — пожал плечами Ильдар. — Но я вам, Марк Анатольевич, тоже запрещаю ему хоть что‑то по этому поводу рассказывать. И, само собой, к нашему рейду по мебельному магазину мы тоже его приглашать не будем присоединиться.

— Понял, — сказал Марк Анатольевич.

Ильдар жестом показал ему, что он может идти на своё рабочее место.

Москва, Кремль

Началось заседание Политбюро сегодня на приятной нотке для Андропова. Брежнев его поздравил с новым званием генерал‑полковника.

Присваивали его, конечно, в декабре, но было это после последнего декабрьского заседания Политбюро, так что поздравления он принимал уже сегодня.

Дальше долго разбирались по Солженицыну. Потом, уже в ускоренном ритме, прошлись по остальным вопросам повестки дня.

Наконец подошли к «разному». В «разном» было всего два пункта, с которыми тоже достаточно быстро разобрались.

Брежнев, осмотрев всех, спросил:

— Ещё какие‑то вопросы созрели помимо того, что было в «разном»?

Неожиданно для всех слова попросил Громыко.

— Да, у меня есть вопрос, касающийся привлекательности нашей советской модели экономики за рубежом. Вещь‑то важная, сами понимаете, товарищи.

Ещё со времён Ленина мы начали возить к нам западную общественность, чтобы она потом по возвращении говорила о нас хорошие вещи. Хорошая программа, и нам, кстати, она очень хорошо помогла во время Второй мировой войны, когда симпатизирующие нам общественники организовали сбор помощи для Советского Союза в своих странах.

Так что мы тогда совсем не зря инвалюту тратили в первые годы советской власти, когда возили их к нам. Но сегодня я хотел поговорить не по этому аспекту, а затронуть ещё один очень важный аспект по вопросам, которые, к сожалению, сильно бьют по положительному восприятию образа советской экономики за рубежом.

Громыко сделал паузу, чтобы убедиться, что все его внимательно слушают, и продолжил:

— Товарищи, над нами скоро уже начнут откровенно смеяться. Как нам убедить весь мир в том, что у нас мощная современная экономика, если мы, располагая крупнейшей территорией на планете, в последние годы взяли себе за привычку закупать огромные объёмы американского и канадского зерна? Товарищи, это совершенно никуда не годится.

Поэтому у меня предложение, чтобы на следующем заседании Политбюро товарищ Кулаков, который у нас отвечает как раз за сельское хозяйство, выступил вместе с министром сельского хозяйства Полянским, который сегодня, к сожалению, не присутствует, с докладом, в котором представил пути решения этой проблемы, которая так больно бьёт по положительному восприятию образа советской экономики за рубежом. Потому как если мы ситуацию не исправим, то над нами действительно скоро потешаться начнут. Как нам уговаривать новые страны перейти на путь социализма, отказавшись от капитализма, если мы вынуждены у капиталистов хлеб покупать, без которого наше население голодать будет?

Идеологическая борьба на международной арене ведётся очень жёсткая, и сейчас это — одно из самых уязвимых мест в пропаганде эффективности нашей советской модели хозяйствования! — жестко заключил Громыко.

Глава 9

Москва, Кремль

Андропов сидел на Политбюро, слушал внимательно всё, что другие говорили. Часть времени ломал голову над тем, как же всё‑таки решить эту проблему с Кулаковым. Прямо подойти в кулуарах и попросить оставить Ивлева в покое? Но это то же самое, что сказать тому, что Ивлев на комитет работает. Кулаков, скорее всего, просьбу его выполнит, но кто мешает ему эту информацию тут же и распространить? А реакция Ивлева в этом случае будет вполне предсказуемой — вряд ли он рвется к такой репутации… А уж если узнает, что КГБ его подставило, распространив эту информацию, пусть даже и в благих целях… Вполне может всякое сотрудничество с комитетом прекратить и на ту же Кубу, обидевшись, уехать…

Второй вариант был высказаться жестко на заседании Политбюро в адрес Кулакова, и создать ему проблемы, чтобы ему не до Ивлева стало. У него было что в адрес Кулакова сказать: в КГБ всё же много информации скапливалось о том, как неэффективно ведётся управление сельским хозяйством в Советском Союзе. Но вот самому подымать этот вопрос было всё же боязно. Суслов может обидеться… С Сусловым ссориться лишний раз не хотелось.

И тут вдруг он, к своему радостному удивлению, слышит, как Громыко достаточно жёстко и непримиримо набрасывается на Кулакова. Упускать такой шанс было нельзя. Одно дело, когда ты сам инициатор, а другое дело, когда ты разделяешь законную озабоченность министра иностранных дел в адрес уязвимых точек Советского Союза.

Поэтому едва Громыко закончил, как он тут же тоже попросил слова и сказал:

— Товарищи, я всецело разделяю озабоченность Андрея Андреевича по этому поводу. Все так и есть, как он описал — Комитет государственной безопасности тоже фиксирует увеличивающееся количество насмешек в адрес Советского Союза из‑за этих закупок зерна за рубежом.

И, благо бы мы ещё закупали это зерно у других социалистических стран — это можно было бы как‑то объяснить нашим желанием помочь союзникам, покупая их продукцию. Так нет же, товарищи, мы покупаем огромные объёмы зерна у наших идеологических противников — США и Канады.

И у меня складывается совершенно нехорошее ощущение, что те, кто у нас отвечает за сельское хозяйство, решили, что так будет теперь всегда. Что это не временная мера, призванная преодолеть неурожаи или какие‑то структурные проблемы в отрасли, а можно расслабиться и просто ничего не делать в надежде на то, что мы за инвалюту будем покупать огромное количество зерна за рубежом у капиталистических стран.

Товарищи, напомню, что с точки зрения безопасности Советского Союза такие закупки чреваты возможными крайне негативными сюрпризами. Если мы ещё увеличим эти объёмы закупок, то кто мешает американцам и канадцам — внешняя политика которых работает вполне себе согласованно — однажды, в момент, когда это будет максимально нам неудобно, отказать нам в продаже необходимых нам огромных объёмов зерна? Вряд ли кто-то может быть полностью уверен в том, что у нас с США не будет со временем очередного внешнеполитического обострения. Будет, товарищи, как бы мы ни старались сейчас вести политику разрядки.

И что мы тогда, товарищи, будем делать? Голодать здесь, в Советском Союзе? Введём снова карточки, как после войны, чтобы люди могли двести граммов хлеба в день купить для себя? Выжить‑то мы выживем, конечно, но это будет мощнейшим ударом по советской идеологии — как внутри Союза, так и за рубежом, когда об этих принятых мерах узнают.

Так что да, я очень хотел бы послушать, что товарищ Кулаков и товарищ Полянский нам могут сказать по этому поводу на следующем заседании Политбюро. Это серьёзная проблема, над которой нужно ответственно и методично работать, а не отчитываться нам раз за разом, как у нас якобы всё хорошо в сельском хозяйстве.