Смерш – 1943 (СИ) - Барчук Павел - Страница 12

Да, по датам выходит накладка. Я очнулся в госпитале 5 июня. Рация начала работать 1 июня. Нестыкуется. Вроде бы.

Но где гарантия, что Крестовского выкинуло в прошлое в тот же самый день? Имею в виду — время, пространство это сраное… Оно может быть более сложной конструкцией. Сдохли мы с ним одновременно, а расшвыряло нас в разные стороны по временной шкале.

Вдруг шизика отправило сюда на несколько дней раньше? На неделю? На месяц? И вот он решил внедриться, втереться в доверие к фашистам. Прежде, чем рассказывать о будущем.

Слив информации, важные данные — самый верный способ наладить связи, чтоб потом добраться к верхушке Рейха.

Радиопередача… Уверен, этот умник не стал бы изобретать велосипед. Просто использовал бы «язык», который в данном времени еще не знают… Соответственно, не могут расшифровать, потому что понятия не имеют, что это вообще такое.

Твою мать! Это не шифр в классическом понимании. Это кодировка!

ASCII. Американский стандартный код.

Тот, что будет придуман в 1963 году. Семибитный кодировочный стандарт. Латиница, цифры, знаки препинания. Основа всего компьютерного мира.

Но здесь, в 1943-м, о нем не знают, потому что его еще нет!

Для местных криптографов данный набор сигналов — бессмыслица. Белый шум. Они пытаются применить к нему частотный анализ немецкого языка, ищут закономерности перестановки. А это все равно что пытаться читать современную флешку с помощью патефона. Иголка скользит, звука нет.

Черт… А немцы как его переводят? Если только Крестовский изначально дал им ключ…Надо найти эту сволочь. Тогда и разберёмся. Черт его знает, что он за жто время успел натворить.

— Товарищ капитан! — рявкнул я так неожиданно и громко, что Ильич выронил ложку в котелок, а Котов дернулся всем телом и уронил папиросу на карту.

— Ты чего орешь, контуженный⁈ — спросил он, мгновенно развернувшись ко мне. Лицо стало хищным, глаза сузились. — Напугал. Чтоб тебя… И так башка не варит. Что случилось?

— Понял, Андрей Петрович, — я схватил чистый лист бумаги, руки тряслись от возбуждения. — Понял! Дайте таблицу Морзе! Быстрее!

— Ты совсем плохой? — Котов покрутил пальцем у виска, глядя на меня с искренним недоумением. — Зачем тебе азбука? Ты ж шифровальщик, наизусть должен знать.

Ах ты черт. И то верно. Я мысленно выматерился. Продолжаю палиться на мелочах. Но тут же придумал отмазку.

— Я-то знаю! Мне нужно, чтобы вы проверили. Чтобы поняли! Смотрите! Идите сюда!

Котов нахмурился, но спорить не стал. Взял таблицу из ящика стола, придвинулся ближе.

— Вот! — я ткнул пальцем в таблицу. — Цифра «ноль» — это пять тире. Цифра «один» — точка и четыре тире. Так?

— Ну так. И что? — Котов все еще сомневался в моей адекватности, смотрел как на умалишенного.

Я сосредоточенно работал с радиограммой. Догадка была проста: все цифры, кроме нолей и единиц — это ложный след. Мусор. Они — как «пробел» на клавиатуре. Или просто шум, чтобы сбить с толку.

Я методично вычеркивал двойки, тройки, четверки. Карандаш рвал бумагу.

Под этой шелухой открылась суть. Осталась лишь цепочка из нулей и единиц. Чистый двоичный код.

Я сгруппировал их по восемь. Байт. Каждая группа — одна буква. Разделил бесконечную строчку на блоки.

Первый блок — 01001011.

В моей голове, словно на экране монитора, всплыла стандартная таблица ASCII.

В институте МВД я и мой кореш Сашка Серов придумали систему подсказок на экзаменах. Именно на основе этого кода. Вот тогда мы «юзали» его часто, довели до автоматизма.

Давай! Давай, Волков! Не подведи! Память — твой конек. И плевать, что прошло двадцать лет.

01001011 — это «K».

01010010 — это «R».

01000001 — это «A».

Буквы складывались в слова медленно, с трудом. Я чувствовал себя не дешифровщиком, а археологом, который по крупицам собирает надпись на древнем артефакте. Чертова скрижаль, способная изменить историю.

— Что ты там колдуешь? — Котов встал, подошел, навис надо мной глыбой.

— Это не шифр, Андрей Петрович, — пробормотал я, не отрываясь от бумаги. — Это язык. Язык, предназначенный для…

Хотел сказать «для машин», но вовремя заткнулся. Какие, на хрен, машины в 43-м? Танки? Следи за тем, что говоришь, Волков! Не тупи.

— … для новой системы связи. Экспериментальной.

К счастью, капитан был слишком увлечен тем, что наблюдал, как из-под моей руки выходят осмысленные слова. Не обратил внимания на заминку.

На листе проступила фраза. Латиницей, на немецком языке.

«34−18. KRAFTSTOFFZUG. HALT 21 STD. WACHE VERSTAERKT. ERWARTE GEWITTER»

Я откинулся на спинку стула, бросил карандаш. Перевел дыхание. Руки дрожали — от напряжения и осознания того, что все получилось.

— Вот оно… — выдохнул с облегчением. Смог!

— Что там? — Котов выхватил у меня листок. — «Квадрат… Крафт…»

Я взял бумагу и быстро написал перевод:

«34−18. Эшелон с топливом. Стоянка 21 час. Охрана усилена в два раза. Жду „Грозу“».

— «Гроза»… — Котов повторил вслух, пробуя слово на вкус. — Похоже на позывной авианалета. Атака штурмовиков.

— Квадрат 34−18, — я ткнул карандашом в текст. — Это где?

Котов мгновенно переключился в режим командира. Метнулся к большой карте, которая висела на стене.

— Так… 34−18… — его палец с обломанным ногтем скользнул по сетке координат. — Ага. Вот оно.

Капитан обернулся ко мне, лицо его было мрачным, как грозовая туча.

— Станция Поныри. Северная горловина. Сортировочный тупик. От нас километров двадцать пять по прямой. По дороге все сорок выйдет.

— Что там сейчас? — спросил я, уже догадываясь об ответе.

Котов поморщился, посмотрел на часы.

— Туда около часа назад подошел литерный из Саратова. В режиме строжайшей секретности. Цистерны. Авиационный бензин Б-70 и солярка для 2-й танковой армии. Он стоит под парами, ждет «окна» на разгрузку.

Котов метнулся снова к листам с радиопередачами.

— Радиограмма, которую ты сейчас «вскрыл», была сегодня под утро. В 5:00. О приходе поезда стало известно вчера поздним вечером. То есть информацию передали с пылу с жару. Чуть ли не из первых рук. Неужели в штабе сволочь какая-то сидит…

Ильич, стоявший с котелком в одной руке и ложкой в другой, присвистнул.

— Поныри… Если там рванет… товарищ капитан, полстанции снесет к чертовой матери. И пути перекроет на двое суток. Это в лучшем случае. Встанут эшелоны! Танки встанут!

— «Стоянка 21 час», — процитировал я. — Такой поезд почти сутки держать без разгрузки не буду. Двадцать один… Это время, когда они ударят. Жду Грозу. Наведение. Корректировка.

Котов снова взглянул на часы.

— Черт… Начало восьмого. Если «Гроза» — это бомберы, то они уже греют моторы на аэродромах под Орлом…

— Товарищ капитан, штаб штабом, но… Смотрите. Охрана усилена, — я ткнул пальцем в листок. — Еще и уточнение. В два раза. Значит, «Лесник» может видеть цель. Понимаете? Он говорит об этом как о факте. Здесь не только информация, которую, чисто теоретически, слили из штаба. За усилением наблюдали визуально. Сведения собирали напрямую. Как вариант. «Лесник» где-то рядом. Он видит станцию. Ошивается неподалёку.

— Прямая видимость на Северную горловину Понырей… — Котов снова уставился в карту. Его пальцы выбивали нервную дробь по столешнице. — Это низина. Чтобы видеть пути, нужно сидеть высоко.

— Водонапорная башня? — предложил Ильич. — Я там был, высокая зараза.

— Нет, — отрезал Котов. — Башню охраняют зенитчики. Там пост ВНОС. Туда чужой не залезет.

— Церковь? Колокольня? — Сидорчук накинул еще вариантов.

— Разрушена. Может…высота 238.1.? «Огурец». — Котов потер лоб, — Но там нейтралка, минные поля. Не пролезешь.

Вдруг палец капитана сместился на пару сантиметров в сторону.

— Стоп. Хутор Красная Дубрава.

— Что за хутор? — спросил я.

— Он стоит на холме, в паре километров от станции по прямой. До войны там была геодезическая вышка. С чердака крайней избы, если у тебя есть хорошая цейссовская оптика, станционные пути видны как на ладони.