Феодал. Том 4 (СИ) - Рэд Илья - Страница 3

Послышался скрип щеколды, нам отворили.

— Чего так долго? — грозно посмотрел на него Мефодий. — Ты староста?

— Я, я староста, — с готовностью кивнул хозяин: губы толстые, блестят от жира, в волосах серебрилась первая проседь, нос и щёки красные, со рта пахнет луком и самогонкой.

— Идём, поговорить надобно.

— Спали-с, кто ж знал… Кто ж знал? — заохал он, проводя нас внутрь.

Копейщики остались на посту снаружи, привлекая внимание местных, начавших робко выходить наружу. Я, Марина с папкой в руках, да Куликов пригнулись и попали в хоромы.

— Неплохо ты тут устроился, Лаврентий, — снимая верхнюю одежду, сказал я и уселся за стол, на котором в изобилии была разложена еда, вместе с мутной призывно бултыхавшейся бутылкой.

— Трапезничали-с, не успели убрать…

— Ты ж сказал, спал? — спросил Мефодий, обводя взглядом уютную избу.

Не утаился от внимания богатый комод с зеркалами, а также икона в позолоченной раме. Всё дышало изобилием и достатком.

— Только встали-с, не обессудьте. Может, горяченького чего, я Марфушке мигом скажу оформить… Марфа! Марфа! — кликнул он жену.

— Хорошие у тебя ковры, Лаврентий, поди, у каждого в деревне такие?

— Не у каждого, — гордо выпрямился мужчина, но потом понял, что сморозил глупость и поправился. — Так, то дешёвка! Сын в Ростов катался на рынок, вот и привёз. Афганский, тьфу ты, таких тьма. Вы угощайтесь… — он заметно нервничал и указал на стол.

— Вшивый пёс, ты барона объедками потчевать собрался⁈ — взревел Мефодий и одним махом смёл со стола надкусанного гуся, сало, лук, хлеб, тарелки с кашей и супом, а также прочую снедь.

К ужасу Лаврентия, всё это полетело на тот самый ворсинчатый ковёр. Богатырь без видимых усилий схватил мужичка за шкирку и бросил в изножье стола.

— Садись! — проорал он ему на ухо, да так, что вошедшая к нам впопыхах жена старосты выронила чашу с нарезанными экзотическими фруктами: ананасы, киви, бананы — всё покатилось по полу.

Всё это время она принаряжалась наспех. Я подошёл к ней и протянул ладонь к шее. Женщина сжалась от страха и дёрнулась, когда я коснулся её.

— Интересное украшение, — сказал я, приподнимая блестевшее на свету голубоватое ожерелье из неизвестного мне межмирового минерала, а потом переключился на её уши с такого же цвета серьгами. — Наверное, дорогой подарок? — спросил я её.

— Дура, ты чего расфуфырилась? — взвыл Лаврентий, но Куликов мягким движением усадил его на стул.

— Вижу, вы с супругом неплохо устроились, — улыбнулся я ей, показывая на внутреннее убранство избы, контрастировавшее с тем, что я увидел по пути сюда. — А что по оброку?

— Так, мы ж всё заплатили! — раздался сзади испуганный голос старосты. — Вот те крест заплатили, Ваше Превосходительство, месяца не прошло, помилуйте…

— Да в курсе, что заплатили, — вздохнул я. — Но тогда мой батюшка был вашим хозяином, а теперь я, — строго произнёс я, оборачиваясь к побледневшему Лаврентию.

Мужчина выпучил глаза и упал в ноги, поспешно подползая на коленях.

— Не губи, барон, и так впроголодь живём, какой оброк? Что я людям скажу? Детишкам хлебу не хватает…

— Про детишек вспомнил? — я сорвал с шеи хозяйки ожерелье и бросил ему в мерзкую харю. — А это на что куплено? На какие деньги? Марина Васильевна, подскажите, какая недостача в этом году по Ушкуйниково?

— Пятая часть оброка, — с готовностью ответила Марина, заглядывая в свои записи.

— А что с прибыли за хлеб?

— Ноль.

— А как это так получается? С такими-то плодородными землями и нет излишков хлеба? — холодно спросил я, и тут на колени бухнулась ещё и заревевшая тучная жена старосты.

— Дык нет скотины, люди болеють, цены на хлеб падают год от года, инструмента нема, всё старое, заржавленное… Нечем, да некому поля обрабатывать, — оправдывался взахлёб староста. — Мало-мальски грамотные в город поуезжали. Посылали мы к вашему батюшке за вспоможением — никакого ответа, ни привета, а денег дай. Сам-2 только собрали в этом году, Ваше Благородие, тут бы самим прокормится, какие продажи? Не вытянем мы второй оброк, помилуй батюшка! — захныкал Лаврентий и ухватился за ногу.

— Кусок падали, — сквозь зубы прошептал я, Мефодий оттащил его от меня, держа за шкирку, а зарёванную жену прогнал в другую комнату. — Не собираюсь я брать с вас второй оброк.

— Правда? — сглотнув, переспросил проворовавшийся староста, но, увидев моё брезгливое выражение лица, зашёлся в благодарностях. — Спасибо, спасибо, вот и славно, а то переживал за ребятишек, больно взглянуть: кожа да кости…

— Я вижу, как ты распереживался. Так значит… — я облокотился о стол, смотря на виновника исподлобья. — У тебя два пути, Лаврентий: либо добровольно уходишь в Межмирье со всей семьёй, либо я тебя повешу одного за воровство, выбирай.

Визави не знал, что я видел его поганый общественный статус:

«Казнокрад» — вор, чья жадность и махинации разъедают устои государства.

Мефодий достал из шкафа ещё одну бутылку самогона и наполнил до краёв красивую хрустальную стопку, взятую оттуда же.

— На.

Староста трясущимися руками принял на грудь и обречённо поднял осоловевшие глаза.

— Вешай.

Глава 2

Наследство

Выйдя наружу к столпившемуся у ворот народу, я приказал повесить старосту у въезда в деревню. Два копейщика, грубо взяв Лаврентия под руки, потащили через притихшие ряды поселян, а следом, спотыкаясь и умоляя, бежала его продажная жёнушка. Кто-то отправился посмотреть на правосудие, но бо́льшая часть крестилась и осталась послушать, что скажет новый хозяин.

— Я пробуду здесь до послезавтра, готов принять ваши жалобы, — обратился я к ним. — Есть кто грамотный и может говорить от лица всех? — спросил я оживившихся деревенских, спустя минуту выкриков мне вытолкнули коренастого мужичка лет тридцати с открытым добродушным лицом.

— Вот он, Паша Кузьмин пусть за всех скажет, — раздались тут и там выкрики порядка трёх сотен собравшихся, если не больше.

Бабьё громче всех голосили и причитали, мужики хмуро отмалчивались, курили и мяли шапки.

— Отлично, Кузьмин, будешь временным старостой, зайди пока в дом, — велел я ему и продолжил. — Итак, дорогие мои, у кого какие болячки, хвори или ещё что?

— Неужто, барон — целитель? — спросила первой бабка в полинялом платке. — Нога у меня вот второй месяц ноет, придавило, всё пухнет и пухнет. Посмотри, милый, — она прохромала вперёд и задрала платье, показывая уже начавшую темнеть стопу.

— Я не целитель, — громко объявил я и лица сразу поникли, — но одного из них взял с собой. Ступайте вон в тот дом с сиротами, — указал я пальцем. — Господин Склодский вас примет и вылечит. Мы здесь пробудем всего два дня, — повторил я, — обязательно все сходите. Теперь что касается еды.

— Тихо! — пробасил поверх поднявшегося галдежа Мефодий. — Его Превосходительство не закончил!

— Что касается еды — этот вопрос мы тоже уладим. Будете получать помощь через нового старосту. Обещаю, что зимой не оставлю вас. Сегодня же отрядим подводы из Таленбурга.

Мне не особо поверили, но некоторые женщины заплакали, мужики подозрительно косились на нас, пока один из них не спросил.

— Мягко стелешь, Владимир Денисович, чем же мы обязаны таким нежностям? Назови свою цену, да не дури слабоумным бабам головы.

Это был Геннадий Митрошин, фермер ранга «А» с закрытым на треть потенциалом. На нём, в отличие от большинства деревенских, была приличная одежда, и сам он не выглядел голодающим. Трудяга высшего класса.

— Моя цена — это порядок в моих владениях. Ежели вы все помрёте, кто оброк платить будет, логично? — спросил я его.

— Так-то оно так, но при старом бароне…

— Я не мой отец, — прервал я его. — Однако молочных рек и кисельных берегов без труда вам не достанется — за свою щедрость буду строго спрашивать. Лаврентий не даст соврать, — качнул я головой в сторону въезда в деревню, где уже готовили верёвку. — При мне, кто захочет жить хорошо, тот будет жить хорошо. Справедливо говорю?