Император Пограничья 19 (СИ) - Астахов Евгений Евгеньевич - Страница 26

— Клянусь служить верой и правдой княгине Ярославе Фёдоровне, — произнёс он громко и чётко, — как служил её отцу и деду. Да будет моя верность твёрже стали и долговечнее камня.

В глазах старика стояли слёзы — искренние, непритворные. Он помнил её ребёнком, бегавшим по этим коридорам. Помнил и то страшное утро, когда заговорщики убили князя.

— Принимаю твою клятву, боярин Корнилов, — ответила Ярослава ровным голосом, в котором, впрочем, слышалась теплота. — Встань. Твоя верность будет вознаграждена.

Следующим вышел молодой боярин лет двадцати пяти — Муравьёв Александр Петрович. Типичный выдвиженец шереметьевского режима: получил титул и земли за услуги покойнику, теперь отчаянно пытался сохранить нажитое. Он опустился на колено слишком быстро, слишком суетливо, и слова присяги произнёс скороговоркой, словно боялся, что его прервут.

— Клянусь служить верой и правдой княгине Ярославе Фёдоровне…

Ярослава приняла его клятву коротким кивком, без лишних слов. Я видел, как она оценивает молодого боярина — страх в глазах, желание угодить, готовность на всё ради сохранения положения. Такие люди полезны, пока за ними присматривают. Предадут при первой возможности, если решат, что это выгодно.

Третьим был боярин средних лет — Селиванов, представитель одного из старых родов, державшийся при Шереметьеве в тени. Его присяга звучала взвешенно и осторожно, без излишнего энтузиазма. Расчётливый человек, выжидающий, куда подует ветер. Таких большинство в любом дворе, и с ними можно работать, если понимать их мотивы.

Я запоминал каждого. Кто смотрит княгине в глаза, кто отводит взгляд. Кто говорит искренне, кто произносит заученные формулы. Эти наблюдения пригодятся в будущем — и мне, и Ярославе.

Когда последний из бояр поднялся с колен, я выступил вперёд. Зал притих, все взгляды обратились ко мне. Момент истины — публичное признание, которое определит отношения между нашими княжествами на годы вперёд.

— От имени княжества Угрюмского и Владимирского, — начал я, и мой голос разнёсся по залу, — признаю Ярославу Фёдоровну Засекину законной княгиней Ярославля. Справедливость восторжествовала, законная династия вернулась на трон, порядок восстановлен. Пусть же правление княгини Ярославы будет долгим и мудрым, а дружба между нашими землями — нерушимой.

Ярослава смотрела на меня, и я видел в её глазах двойной смысл происходящего. Публичная речь для истории — и личное обещание ей. Мы обсуждали формулировки накануне вечером, лёжа рядом в княжеских покоях и глядя в потолок. Странное сочетание — политика и близость, государственные интересы и личные чувства.

— Многие из вас уже знают, — начал я, и мой голос разнёсся по залу, — о помолвке, объявленной в Москве на балу у князя Голицына. Сегодня я хочу напомнить об этом для официального протокола и разъяснить, что именно это означает для наших земель.

Я сделал паузу, давая присутствующим сосредоточиться.

— Речь идёт о династической унии. Поясню для тех, кто слышал термин, но не вполне понимает его суть. Два княжества, два правителя, один брак. Ярославль остаётся независимым и управляется княгиней Засекиной. Владимир и Угрюм — мной. Общая внешняя политика, военный союз, взаимная поддержка. Внутренние же дела каждое княжество решает самостоятельно.

Бояре переглядывались, купцы кивали, осмысляя услышанное. Многие следили за новостями из столицы и знали о помолвке, однако тогда Ярослава была изгнанницей с пустым титулом. Теперь всё изменилось. В Москве это были слова двух людей. Сегодня, когда Ярослава вернула себе законный престол, эти слова обретают реальную силу.

— Это не присоединение Ярославля к Владимиру, — подчеркнул я. — Это союз равных.

Ярослава поднялась с трона и встала рядом со мной.

— Подтверждаю сказанное, — произнесла она, и в её голосе звучала спокойная твёрдость. — Князь Платонов помог мне вернуть то, что принадлежит моему роду по праву. Без его армии и поддержки я бы провела остаток жизни, мечтая о мести, которая никогда не свершилась бы. Эту помощь я не забуду.

Она обвела взглядом зал.

— Однако я вхожу в этот союз не как беглянка, нашедшая покровителя. Я вхожу в него как княгиня Ярославская — к князю Владимирскому и Угрюмскому. Равная к равному. Запомните это.

Я едва заметно усмехнулся.

— Свадьба состоится через три недели во Владимире, — объявил я. — Приглашения будут разосланы всем желанным гостям.

Политический жест и вызов одновременно — для тех, кто видел во мне противника. Пусть приезжают, смотрят на объединённую мощь двух княжеств и делают выводы.

Реакции присутствующих разделились. Северные Волки не скрывали одобрения — бойцы улыбались и обменивались довольными взглядами. Эти люди долго шли за Ярославой, делили с ней тяготы наёмничьей жизни, верили в неё, когда весь мир считал её мечту о возвращении безумием. Теперь они стояли в тронном зале и видели, как их командир становится княгиней и обретает могущественного союзника.

Бояре демонстрировали смесь облегчения и расчёта. Союз с Владимиром, а точнее со мной — это защита, это сила. Я уже доказал своё могущество под Муромом, в Гавриловом Посаде, в сражении с коалицией Шереметьева и Щербатова. Только отпетый дурак посмеет напасть на княжество, связанное со мной брачными узами.

Купцы плохо скрывали радость. Торговые пути, объединённые рынки, стабильность — всё, о чём мечтает любой коммерсант.

Кто-то из старых слуг дворца — пожилая гувернантка в строгом чёрном платье — утирала слёзы. Возможно она помнила маленькую Ярославу, помнила князя Фёдора и княгиню Елизавету. Для неё сегодняшний день был возвращением утраченного мира.

— А теперь, — Ярослава взяла меня под руку, — выйдем к народу.

Мы прошли через зал к высоким дверям, ведущим на балкон. Гвардейцы распахнули створки, и нас встретил гул толпы. Площадь под окнами дворца была заполнена людьми — горожане собрались, чтобы увидеть новую княгиню. За прошедшие дни новость разнеслась по всему Ярославлю: Засекина вернулась, узурпатор мёртв, старая династия возвращается на трон.

Ярослава вышла на балкон, и толпа взорвалась криками. Не все искренние — в любой толпе найдутся скептики, недовольные, затаившие обиду. Однако большинство кричало от души. Шереметьева терпели, потому что при нём было сытно. Засекиных помнили, потому что при них было справедливо.

Любопытный парадокс: узурпатор наполнил казну, развил торговлю, поднял уровень жизни — и всё равно остался чужим. А князь Фёдор, при котором случался и голод, и неурожаи, до сих пор жил в народной памяти добрым словом. Я видел подобное не раз за свою долгую жизнь. Людям нужен хлеб, но одного хлеба недостаточно. Им нужно чувствовать, что правитель видит в них людей, а не податное стадо. Что закон защищает их, а не только тех, кто может заплатить судье. Что к ним относятся с достоинством, а не с брезгливым снисхождением сытого к голодному.

Шереметьев дал горожанам полные кошельки, но смотрел на них сверху вниз, как на инструмент для собственного обогащения. Засекины, возможно, правили не так умело, но правили для людей, а не за счёт людей.

И ещё одно. Шереметьев показал свою истинную природу, когда всадил кинжал в спину господину, которому присягал на верность. Запятнанную честь аристократа не отмоешь никакими деньгами и благими делами. Простой люд может не разбираться в тонкостях придворного этикета, но предательство понимает каждый — от последнего нищего до первого боярина. Если человек способен убить того, кому клялся верно служить, то чего ждать от него остальным? Сегодня он режет князя, завтра — повысит налоги втрое, послезавтра — сдаст город врагу. Такому правителю не верят, даже если он осыпает подданных золотом. И народ это помнил.

— С возвращением, княгиня! — выкрикнул кто-то из передних рядов.

— Дочь Фёдора Святославовича вернулась! — подхватил другой голос. — УРААА!

Толпа загудела, заревела, тысячи голосов слились в единый рёв. Звон колоколов присоединился к хору — церкви Ярославля приветствовали новую правительницу.