Император Пограничья 19 (СИ) - Астахов Евгений Евгеньевич - Страница 46

Тимур повернулся ко мне, и на его скуластом лице мелькнула кривая усмешка.

— Причина одна. Все знают, что было во Владимире. «Ночь пустых кресел», сотни арестов одновременно, публичные казни. «Голос Пограничья» раструбил подробности на всё Содружество. Каждый чиновник от Мурома до Костромы прочитал о том, что случилось с интендантом Засуличем и судьёй Звенигородским. Для местных приезд аудиторов Стремянникова — не проверка, а предвестник того же самого. Каждый понимает: если во Владимире нашли хищений на 14 миллионов, то и здесь найдётся кого повесить.

— Продолжай.

— Побочный эффект, — продолжил Тимур, скрестив руки на груди. — Массовое доносительство. У меня в приёмной очередь из желающих «сообщить важные сведения». Бояре топят купцов, купцы — чиновников, чиновники — бояр. Бывшие подельники сдают друг друга наперегонки, лишь бы оказаться на стороне обвинения, а не защиты. Просто какая-то крысиная лихорадка.

Я кивнул. Я предполагал, что так будет. Страх перед неизбежным возмездием всегда работал лучше любых увещеваний. Один громкий суд с последующим жёстким наказанием даёт больше, чем сотня тайных осведомителей. Княжества будут выворачиваться наизнанку без единого выстрела, пыток и погромов. Страх повторить судьбу владимирских казнокрадов уже заставил местную систему пожирать себя изнутри.

Машина проехала мимо ряда богатых особняков. Тимур кивнул на один из них с заколоченными ставнями.

— Бывший советник Щербатова. Сбежал ночью, бросил семью. Поймали на границе с Иваново-Вознесенском, везут обратно.

Я промолчал, разглядывая заколоченные окна. Мертвецки-пустой дом с прекрасными клумбами и скособоченными в результате попытки ареста воротами выглядел как надгробие над чьей-то карьерой.

У комплекса казённых мануфактур машины остановились, выпустив нас наружу. Через минуту к нам присоединился Гальчин, дожидавшийся у входа. Бывший писарь коротко кивнул мне и Тимуру, пристроившись рядом со Стремянниковым. Артём повёл нас вдоль длинного кирпичного корпуса, на ходу излагая суть.

Лён и шерсть для мануфактур закупались по ценам вдвое выше рыночных у компании, которая существовала только на бумаге. Адрес — пустырь за городом, учредители — вымышленные лица. Разницу между реальной и бумажной ценой делили начальник мануфактуры и чиновник из Торгового приказа. Схема работала минимум три года, общая сумма хищений — около восьмидесяти тысяч рублей.

— Когда начальника вызвали на допрос, — Тимур хмыкнул, засунув ладони в карманы пиджака, — он сам принёс тетрадь с записями. Кому сколько платил, когда, за что. Сдал всех, включая «крышу» из Торгового приказа. Надеется на снисхождение.

— Записи проверили? — уточнил я.

Гальчин кивнул. Невысокий, чуть сутулый, с внимательными глазами человека, привыкшего часами сверять документы, он говорил коротко и по существу.

— Всё сходится с банковскими выписками. Чиновник арестован вчера. Есть проблема, — добавил Семён после паузы. — Около трети доносов — ложные. Сведение личных счётов. Один боярин обвинил соседа в «пособничестве Щербатову» — всё пособничество заключалось в том, что сосед обедал за соседним столом на званом ужине. Другой случай серьёзнее: купец написал донос на партнёра, приписав ему хищения, которые совершил сам. Митрофан раскусил подмену за пару часов, сверив даты и суммы. Теперь под следствием сам доносчик.

Я остановился. Обернулся к Гальчину, Стремянникову и Тимуру.

— Проверять всё, — сказал я негромко, чтобы слышали только они. — Каждый донос, каждое обвинение. Ложные доносчики ответят по закону наравне с теми, на кого доносят. Мы не Веретинский — по навету не караем. Мы расследуем и доказываем. А тот, кто решил утопить соседа чужими руками, пусть знает — сам может пойти ко дну.

Гальчин записал что-то в блокнот. Стремянников коротко кивнул. Тимур промолчал, но по его глазам я видел, что он согласен.

К волжским причалам мы доехали за десять минут. Порт жил своей шумной жизнью: грузчики катили бочки по сходням, баржи покачивались у причальных стенок, над складами кружили чайки. Стремянников вёл нас вдоль пирсов, перечисляя факты. По документам на порту числились сто сорок семь работников на жалованье. Артём указал на причал номер три — там, по спискам, должны были трудиться двадцать три грузчика. Причал стоял почти пустым, работала артель из шести человек.

— Мёртвые души, — подтвердил Гальчин мою невысказанную догадку. — Жалованье за несуществующих работников получал начальник порта. При допросе валил всё на предшественника — мол, схему унаследовал. Митрофан за час доказал, что половину мёртвых душ начальник вписал сам. Включая собственного покойного тестя, умершего четыре года назад.

Тимур хмыкнул.

— Зато после арестов порт ожил. Грузчики начали получать нормальную плату, воровство с барж прекратилось — раньше начальство закрывало глаза в обмен на долю.

Последняя остановка выбилась из ритма делового объезда. Колонна подъехала к двухэтажному особняку в хорошем районе: резные наличники, каменный забор, ухоженные кусты вдоль дорожки. У ворот уже стояли бойцы Кондратия. Арест шёл прямо сейчас.

Гальчин объяснил на ходу, пока мы шли через калитку: особняк принадлежал Никифору Сальникову, председателю «Фонда помощи пострадавшим от Бездушных». Через фонд за два года прошло более ста тысяч рублей пожертвований и казённых субсидий. Ни один пострадавший не получил ни копейки. Сальников приходился шурином бывшему костромскому главе Казённого приказа, который тоже уже сидел под следствием.

Во дворе Кондратий выводил из дома дородного мужчину в распахнутом домашнем халате. Сальников даже не успел одеться. Увидев меня, он побелел и забормотал что-то о недоразумении, о честном имени, о том, что всё можно объяснить. Кондратий молча протянул Гальчину тетрадь в кожаном переплёте, найденную в кабинете арестованного. Реальная бухгалтерия, педантично заполненная аккуратным почерком: даты, суммы, статьи расходов. Сальников сам записывал, сколько украл, чтобы не запутаться в собственных схемах.

Тяжёлым взглядом я посмотрел на арестованного, но не сказал ни слова. Через несколько секунд Кондратий увёл арестанта.

Мы стояли вчетвером во дворе опустевшего дома. Стремянников подвёл предварительный итог: работа ещё шла, а выявленных хищений уже набралось на полмиллиона. Поток информации не иссякал, напротив — нарастал с каждым днём.

— Продолжайте по тем же стандартам, что во Владимире, — распорядился я. — Честных поощрять, воров судить, клеветников наказывать. Кто добровольно вернёт украденное — получит шанс. Кто будет ждать, пока за ним придут, — не получит ничего. Пусть каждый решает сам, что ему дороже: ворованные деньги или собственная шкура.

Обернувшись к Тимуру, я добавил:

— Обеспечь группе всё необходимое. Люди, помещения, охрана. Это приоритет.

Черкасский склонил голову.

— Как долго продлится аудит?

— Столько, сколько нужно, — ответил я. — Пока не вычистим это болото.

Тимур не стал спорить. Стремянников убрал блокнот во внутренний карман. Гальчин коротко попрощался — ему пора было возвращаться к допросам.

Выезжая из города, я заметил очередь у здания, где расположился штаб Стремянникова. Двадцать с лишним человек — чиновники в мундирах, купцы в добротных кафтанах, мелкие дворяне с папками и свёртками под мышкой. Они стояли на тротуаре, не глядя друг на друга, каждый сам по себе. Очередь из тех, кто решил сдать ближнего раньше, чем ближний сдаст их.

Я откинулся на спинку сиденья и закрыл глаза. Владимир уже прошёл через огонь. Кострома прямо сейчас выворачивалась наизнанку. Ярославль и Муром на очереди. Не самый изящный метод — управлять через страх. Зато действенный.

Через полчаса, когда стены Костромы остались далеко позади из праздных размышлений меня вывел звонок магофона.

— Ваша Светлость, — голос Максима Арсеньва звучал ровно, но я уловил едва заметную напряжённость. — У нас кризис с закупками. Нам перестали продавать технику.