Император Пограничья 19 (СИ) - Астахов Евгений Евгеньевич - Страница 52

— Обязательно, — кивнула Ярослава. — Оболенский и Разумовская тоже за главным столом. Это не обсуждается.

— Не обсуждается, — согласился я.

— Потёмкин, — произнесла Ярослава, проведя ногтем по следующей строке.

Я скрипнул зубами. Смоленский князь, участвовавший в коалиции Шереметьева, Щербатова и Вадбольского, чьи агенты влияния работали в половине княжеств.

— Не пригласить его — значит открыто объявить войну, — сказала Засекина, и по тону было ясно, что ей это нравится не больше, чем мне, — а он всё-таки глава Бастиона.

— Я в курсе.

— Значит, приглашаем. Третий стол, левый фланг. Достаточно далеко от тебя, чтобы вы не обменивались взглядами весь вечер, достаточно близко, чтобы он чувствовал себя замеченным. Рядом с ним посади кого-нибудь из нейтральных, чтобы разговор не скатился в заговор за закусками.

Я посмотрел на Савву. Мажордом слегка кивнул, подтверждая, что услышал.

— Дальше, — продолжил я. — Тюфякин из Суздаля, Трубецкой из Покрова, Вяземский из Арзамаса, Бабичев из Черноречья, Демидов из Нижнего Новгорода, Яковлев из Мурманска.

— Кто в орбите твоего влияния, кто на подходе, кто на перемирии, — кивнула Ярослава. — Второй и третий столы, ближе к центру. Демидова и Яковлева не ставь рядом, они друг друга терпеть не могут с прошлой осени, как прошлый глава рода «внезапно» умер.

— Далее, — я заглянул в список. — Те, кто был на звонке во время попытки собрать коалицию, проявил нейтралитет и не связан родством с Гильдией Целителей. Соответственно, Одоевскую и Долгорукова мы не зовём. Остаются: Буйносов-Ростовский из Ростова Великого, Невельский из Благовещенска, Татищев из Уральскограда, Дулов из Иваново-Вознесенска, Несвицкая из Пскова, Мышецкий из Курска, Репнин из Тамбова, Кочубей из Ростова-на-Дону.

— Восемь человек, которые предпочли промолчать, — хмыкнула Засекина. — Приглашение на свадьбу — сигнал, что ты не злопамятен.

— Или что я помню каждого, кто промолчал.

— Савва, рассади их так, чтобы каждый сидел рядом с кем-то из наших людей, — распорядилась Ярослава. — Пусть чувствуют тёплый приём.

— Будет исполнено, — мажордом сделал запись в папке. — Позвольте уточнить: княжеских супруг и супругов тоже приглашаем? Если да, потребуется дополнительный стол для сопровождающих лиц.

— Безусловно, — подтвердил я.

— Тогда нужно решить, кто из наших дам готов развлекать гостей за малым столом, — продолжил Савва. — Боярыня Селезнёва? Ладыженская?

Ярослава принялась перебирать имена, сверяясь с планом рассадки, который уже напоминал схему минного поля. Савва вносил коррективы, уточняя, кто с кем враждует, кто кому задолжал, кого посадить спиной к окну, чтобы свет бил в глаза визави и давал психологическое преимущество.

Тысячу лет назад, в прошлой жизни, я звал дружину на пир и ставил бочку мёда посередине двора. Рассадка и тогда была делом чести: ближние соратники по правую руку, заслуженные воины по левую, остальные по старшинству. Кто-то обижался, кто-то лез в драку за место, но всё решалось просто — я рявкал, и вопрос был закрыт.

Разница в масштабе: тогда я рассаживал три десятка ближников, и все знали, кто чего стоит. Сейчас Савва жонглировал полусотней имён, за каждым из которых стояли армии, казна и сложная сеть обид, долгов и родственных связей. Вдобавок, тогда обиженный мог вызвать соперника на поединок тут же, у стола, и к утру вопрос был исчерпан. Сейчас обиженный напишет колонку в газете, и последствия окажутся хуже, чем от десятка поединков.

Ярослава подняла голову от списка, посмотрела на моё лицо и прижала ладонь ко рту. Потом засмеялась, по-настоящему, запрокинув голову. Смех был грудной, совсем не светский.

— Что? — не понял я.

— Ты, — выдавила она сквозь смех, вытирая глаза тыльной стороной ладони. — Ты выглядишь точно так же, как когда увидел две тысячи дронов над полем. Только тогда ты не растерялся.

Я хмыкнул.

— У меня всё под контролем.

— Ты дракона создавал с меньшим усилием на лице, — выдавила Засекина сквозь смех.

— Дракон слушался одного приказа. Попробуй прикажи полусотне князей сесть, где велено.

Она фыркнула, и Савва позволил себе едва заметную улыбку.

— Волконские, — произнёс я, когда смех стих.

Ярослава замерла.

— Не пригласить их — значит оскорбить, — сказал я ровным тоном.

— Пусть оскорбляются, — ответила Засекина, и серо-голубые глаза на мгновение стали жёсткими. — Они мне не родня. Родня не бросает тебя в беде. Они бросили.

Я вычеркнул Волконских из списка.

Ярослава повернулась к служанкам, тихо ждавшим у стены.

— Идите. Я позову, когда понадобитесь.

Девушки вышли. Савва остался.

Засекина положила руки на стол и несколько секунд разглядывала собственные пальцы.

— Я хочу надеть платье матери, — сказала она тихо. — То самое, в котором мама венчалась с отцом и потом короновалась. Одна из горничных спрятала его во время переворота и хранила десять лет, пока я не вернула Ярославль.

Она подняла голову и провела руками вдоль лифа.

— Проблема в том, что Корниловы прислали мне вот это платье в подарок. Их род поддерживал отца до самого конца, и они заказали его у лучших портних Ярославля. Работа великолепная, я не могу этого не признать. Отказаться — значит оскорбить людей, которые хранили верность моей семье, — Ярослава помолчала. — Только душа у меня лежит к другому. А оно скромное. Слишком скромное для свадьбы с правителем трёх княжеств. И давно вышло из моды, которая переменчива, как ветер.

Савва негромко откашлялся.

— Позвольте заметить, Ваша Светлость, — начал мажордом, обращаясь к Ярославе с привычной мягкой настойчивостью. — Событие такого масштаба будут обсуждать по всему Содружеству. Платье от ярославских мастеров, присланное Корниловыми, несомненно произведёт впечатление. Это политический жест. Платье покойной княгини Елизаветы Ивановны прекрасно и бесспорно ценно, однако фасон двадцатипятилетней давности и простой крой могут быть восприняты неоднозначно.

Ярослава молчала, сжав губы. Я видел, как напряглись мышцы на её скулах.

— Если она хочет, пусть наденет платье матери, — твёрдо сказал я.

Оба повернулись ко мне.

— Она — княгиня Засекина. Кто хочет обсуждать — пусть обсуждает. А Корниловым мы окажем публичные почести, чтобы показать, что в отказе от их подарка нет злого умысла.

Савва поклонился, принимая решение без возражений. Он служил при трёх правителях и знал, когда спор закончен.

Ярослава смотрела на меня, и в этом взгляде была благодарность, которую она никогда не выразила бы словами. Для неё это было не просто платье. Это был запах материнских духов и отцовский смех, когда её мир ещё не рухнул. Единственная нить, связывавшая Засекину с родителями, которых она потеряла в шестнадцать лет.

Я не стал ничего добавлять. Придвинул к себе список и вновь пробежался глазами по фамилиям.

Капитан Горелов ждал ландграфа Черкасского у казарм, выстроив роту на утреннем плацу. Стрельцы стояли ровно, подтянув ремни и начистив бляхи, потому что визит начальства всегда означал либо нагоняй, либо смотр. Тимур приехал верхом, в сопровождении адъютанта и пары угрюмских гвардейцев, спешился у коновязи и не спеша прошёл вдоль строя, оглядывая лица. Восемьдесят с лишним человек смотрели на нового хозяина Костромы настороженно и выжидающе.

Горелов шагнул навстречу, отдавая рапорт. Крепкий мужчина лет сорока пяти, с вечно красными щеками и тяжёлыми руками, он служил в Костромских Стрельцах пятнадцать лет и привык к определённому порядку вещей. Новые патрульные маршруты, присланные из Владимира, в этот порядок не вписывались. Больше недели капитан подписывал приказы и с методичным упрямством продолжал отправлять людей для решения старых задач, ссылаясь то на нехватку людей, то на распутицу, то на обязательства перед купцами.

Тимур знал из рапортов Гальчина, что за саботажем стоит не злой умысел, а привычка: при Щербатове Стрельцов использовали как конвой торговых караванов, а систематическое патрулирование трактов не велось вовсе. Горелов пятнадцать лет охранял купеческие подводы и просто не понимал, чего от него хотят. Ломать эту привычку приказом означало получить ещё один месяц тихого сопротивления.