Император Пограничья 19 (СИ) - Астахов Евгений Евгеньевич - Страница 56

— Гляди-ка, Федот, наш князь сейчас будет красивее жениха на московской открытке, — бросил он, разглаживая рукав. — Жаль, портной не видит. Заплакал бы от счастья.

Я надел пиджак, застегнул жилет, поправил серебряные запонки. Тёмно-синяя ткань строгого кроя сидела безупречно, серебряная отделка на лацканах и манжетах придавала костюму сдержанную торжественность. Федот, не обращая внимания на шутки Бориса, молча опустился на одно колено и проверил парадные ножны Фимбулвинтера у моего пояса, убедившись, что меч закреплён ровно и не сдвинется при ходьбе. Даже на свадьбу я шёл при оружии. Федот не задал ни одного вопроса по этому поводу. Он и сам оставил бы клинок на поясе.

— Ну вот, — командиром дружины отступил на шаг, оценивая результат, и одобрительно крякнул. — Хоть сейчас на обложку «Княжеского вестника». Ярослава Фёдоровна обомлеет.

— Борис, — сказал я, застёгивая последнюю пуговицу на манжете, — если ты будешь так же остроумен на приёме, я посажу тебя рядом с Потёмкиным.

Бородач расхохотался и вскинул руки в притворном ужасе.

Повернувшись к зеркалу, я замер на полушаге. Отражение смотрело на меня, и на долю секунды я увидел другое лицо. Моложе, с более резкими чертами лиц, с шрамом над бровью, которого у Прохора Платонова не было.

Тысячу лет назад я женился на берегу Ладожского озера, под серым небом, перед строем из сотни дружинников. Ни собора, ни свечей, ни гостей в парадных костюмах. Только холодный ветер с воды, запах сосновой смолы и Хильда, стоявшая напротив меня в охотничьей куртке, с ножом на поясе. Волхв произнёс слова, и она посмотрела мне в глаза с тем выражением, которое я запомнил на всю жизнь… на обе жизни: упрямая нежность пополам с вызовом. «Если ты думаешь, что я буду сидеть в шатре и ждать тебя с войны, — сказала она, — выбери себе другую жену». Я выбрал её.

Вот только она погибла от проклятой раны, нанесённой тварью, которую Тот-кто-за-Гранью послал специально, чтобы сломить меня. Лучшие целители оказались бессильны, и жизнь медленно вытекала из неё, пока она не умерла у меня на руках.

Я заставил себя отвести взгляд от зеркала.

Ярослава — не Хильда. Другая жизнь, другой мир, другая женщина. Я знал это. И всё же ощущение внутри было тем самым, прежним: спокойная уверенность, что я выбрал правильно. Что эта женщина встанет рядом со мной не потому, что я выбрал её из политического расчёта, а потому, что иначе быть не может. Глубже этой уверенности, там, куда я старался не заглядывать, сидел отголосок страха. Страха, что мир снова заберёт у меня того, кого я люблю больше жизни.

Успенский собор стоял в утреннем свете как вырезанный из слоновой кости. Белокаменные стены, золотые купола, широкая лестница к входу. Собору было несколько веков, и строили его люди, знавшие толк в пропорциях. Я прибыл за час до церемонии и поднялся по ступеням, проходя мимо резных дверей внутрь.

Свадьбу назначили во Владимире по двум причинам. В Угрюме не было дворца. Добротный княжеский особняк, пригодный для работы и жизни, но не для приёма сотни с лишним гостей со всего Содружества. Владимир же давал и площади, и инфраструктуру, и кое-что поважнее. Когда я присвоил Угрюму первый титул, поставив его выше древнего Владимира, местная знать проглотила обиду, но не забыла. Свадьба здесь была жестом примирения, подтверждением, что Владимир не задвинут на обочину. Я знал цену таким жестам, и за тысячу лет механика не изменилась.

Внутри собора пахло ладаном и свежими цветами. Белые лилии украшали концы каждой скамьи, свечи горели ровным тёплым светом вдоль стен, расписанных библейскими сюжетами. Последние приготовления шли полным ходом: прислуга приводила в порядок мелочи, священник в золотом облачении проверял алтарь. Я прошёлся вдоль рядов и отметил расстановку людей Федота. Двенадцать гвардейцев в штатском по периметру: двое у главного входа, двое у бокового, остальные распределены вдоль стен так, чтобы перекрыть каждый сектор. Шестеро снайперов на крышах соседних зданий, позиции выбраны ещё вчера. Федот сработал без единого лишнего слова, и я одобрил это про себя, ничего не сказав вслух. Хорошая работа не нуждается в комментариях.

Гости начали прибывать за сорок минут до начала.

Первым приехал Голицын — тёмно-серый костюм, седые виски, прямая спина. Сдержанное достоинство, ни одного лишнего жеста. Рядом с ним шагал шестилетний Мирон, серьёзный, в новом костюмчике, крепко державший отца за руку. Чуть позади шла Василиса в вечернем платье глубокого синего цвета с платком на голове. Я заметил, как она мельком оглянулась на входе, и через несколько секунд в дверях появился Сигурд. Шведский парадный мундир, синий с золотым шитьём, стоячий ворот. Среди русских костюмов скандинав выделялся как сталь среди бархата. Василиса отвернулась, делая вид, что не замечает его. Он прошёл к своему месту, не подав вида. Часовой у входа спрятал ухмылку.

За Голицыным прибыл Матвей Филатович Оболенский. Что князь Сергиева Посада явился лично, а не прислал представителя, говорило о многом. Он считал этот союз стратегически важным и не собирался скрывать своего отношения. Коротко кивнул мне, я ответил тем же. Потом вошла Разумовская в тёмно-зелёном с двумя советниками за спиной. Её взгляд скользнул по мне, по собору, по расстановке гостей, оценивая всё разом. За ней потянулись остальные приглашённые князья: Трубецкой, Буйносов-Ростовский, Невельский, Татищев и другие.

Потёмкин прибыл отдельно, позже, в сопровождении четверых охранников. Смоленский князь прошёл к отведённому месту с улыбкой, которая ничего не выражала. Я проводил его взглядом. Посадить его решили на безопасной дистанции от тех, с кем он мог бы устроить сцену, рядом с нейтральными фигурами. Потёмкин, надо отдать ему должное, играл роль добросердечного гостя безукоризненно.

Отец вошёл в собор в новом костюме, и я заметил, как чуть дрожали его руки, когда он расправлял полы пиджака. Игнатий Михайлович выглядел непривычно торжественно, побрит до синевы, волосы уложены, на лице выражение человека, который пережил слишком много и до сих пор не верит, что дожил до этого дня.

Рядом шаркал Захар. Он умудрился раздобыть пиджак такого кроя и расцветки, что я на секунду потерял дар речи. Тёмно-бордовый бархат, великоватый ему, сочетался с широкими лацканами, золотым шитьём на манжетах и рядами медных пуговиц. Где он его нашёл и зачем, останется загадкой на века. Возможно, позаимствовал у театрального костюмера из трупы Градского. Старый слуга поймал мой взгляд, расправил плечи и прошествовал к скамье с достоинством посла иностранной державы.

Альбинони расположился через три скамьи от Потёмкина и уже что-то рассказывал соседям, энергично жестикулируя обеими руками. Его итальянский темперамент не знал слова «приличия», и я готов был поклясться, что через пять минут весь его ряд будет в курсе какой-нибудь венецианской истории, не имеющей ни малейшего отношения к свадьбе.

Борис уже сидел на месте, борода расчёсана с особым тщанием, усы подкручены, руки скрещены на груди. Рядом с ним Руслан Ракитин — в парадном кителе, подтянутый, выбритый. По другую сторону от Бориса расположился Германн Белозёров, сосредоточенный и тихий. Родион Коршунов занял место у стены, откуда просматривался весь зал. Привычка, которую он не собирался менять даже на свадьбе.

Полина приехала из Костромы с Тимуром Черкасским. Гидромантка сияла, глаза блестели от волнения, платье подчёркивало стройную фигуру. Тимур шёл рядом в тёмном строгом костюме, скуластое лицо как обычно непроницаемо, и лишь чуть заметный взгляд в сторону Белозёровой выдавал его с головой. Безбородко с Тереховой прибыли из Мурома.

Генерал Буйносов-Ростовский сел на отведённое ему место, кивнув полковнику Огневу по соседству. Артём Стремянников о чём-то переговаривался с дядей, Петром Павловичем. Григорий Крылов прошёл мимо и коротко поклонился мне. Зарецкий, Арсеньев, профессор Карпов расположились в одном ряду. Святослав Волков прибыл с родителями: Аркадий держался прямо, мать то и дело оглядывала собор восхищёнными глазами. Мои ученики, Егор и Пётр Вдовин, сидели рядом, выпрямив спины с таким усердием, словно находились на строевом смотре. Четвёрка телохранителей, Гаврила, Евсей, Михаил и Ярослав, заняли позиции, которые назначил Федот, и растворились в толпе, как и положено. Илья и Елизавета Бутурлины приветливо улыбнулись мне, занимая свои места.