Воронцов. Перезагрузка. Книга 12 (СИ) - Тарасов Ник - Страница 12

Кокон был тяжелым. Пудов пять, не меньше. Когда его аккуратно опустили на козлы, подготовленные прямо посреди цеха, вокруг собралась тишина. Смолкли молоты в кузне, стихли разговоры. Все понимали: приехало что-то важное.

— Нож, — протянул руку Кулибин.

Федор подал ему остро заточенный сапожный нож.

Старик резал ремни с хирургической точностью. Слой за слоем. Сначала дерюга, пахнущая дегтем. Потом грубый внешний войлок, пропитанный дорожной пылью. Потом чистый, мягкий белый войлок. И, наконец, промасленная ветошь.

Когда упал последний лоскут, я невольно задержал дыхание.

Она лежала перед нами. Темно-серая, матовая, шершавая от литейной корки, но с каким-то внутренним, хищным блеском.

Заготовка ствола.

Цилиндрическая болванка длиной почти в два метра. Толстая в казенной части, сужающаяся к дулу. Она была еще грубой, необработанной, но в ней уже чувствовалась порода. Это был не пористый чугун, не мягкая бронза. Это была сталь. Та самая, тигельная, рожденная в муках и долгих переписках.

Кулибин медленно обошел вокруг козел. Он не касался металла руками. Он смотрел. Он искал трещины. Те самые предательские волосяные линии, которые убили первую партию.

— На вид чистая, — пробормотал он, склоняясь почти вплотную. — Усадочных раковин нет. Поверхность ровная… Строгановские мастера не зря хлеб едят. Опоку грели на совесть, остывала долго.

— Вид обманчив, Иван Петрович, — сказал я, чувствуя, как дрожат колени от напряжения. — Что внутри? Каверна? Пузырь? Мы не увидим глазами.

— Глазами — нет, — согласился механик.

Он полез в карман жилетки и достал оттуда маленький, изящный молоточек с длинной ручкой. Серебряный. Или посеребренный — я не знал точно, но этот инструмент он берег пуще глаза.

— Ну, голубушка, — прошептал Кулибин, занося руку. — Поговори со мной. Не соври.

В цеху стало так тихо, что было слышно, как жужжит муха под потолком. Захар, стоявший у дверей, даже дышать перестал.

Иван Петрович ударил.

Легко. Почти нежно. По самой толстой части, там, где должен быть казенник.

Дзи-и-и-и-инь…

Звук поплыл по цеху.

Это был не стук. Не лязг. Не глухой удар, которым отзывается чугун.

Это была нота. Высокая, чистая, протяжная нота, похожая на пение колокола в морозное утро. Звук вибрировал, затухая медленно, неохотно, волнами расходясь от металла.

Кулибин замер, прислушиваясь, словно дирижер, ловящий эхо в соборе.

Он ударил еще раз. Посередине.

Дзи-и-и-и-инь…

Тон чуть изменился, стал выше, но остался таким же чистым. Никакого дребезжания. Никакой хрипотцы, которая выдала бы скрытую трещину или пустоту.

Третий удар — у дульного среза.

Дзинь!

Коротко, звонко, задорно.

Иван Петрович опустил молоточек. Он стоял к нам спиной, и я видел, как расслабляются его напряженные плечи. Он медленно повернулся. Его глаза за стеклами очков сияли.

— Поет, — сказал он тихо, и в голосе его было столько нежности, сколько не каждому внуку достается. — Чисто поет, шельма! Монолит! Ни единой каверны, Егор Андреевич! Структура плотная, как базальт. Это не сталь, это…

Он погладил шершавый бок заготовки.

— Царь-дудка. Истинная Царь-дудка.

У меня вырвался вздох облегчения, больше похожий на стон. Получилось. Строганов справился. Технология сработала. Мы не потратили месяцы впустую.

— Слава тебе, Господи, — перекрестился Федор. — Уж боялись, опять брак.

— Рано Бога благодарить, Федор, — резко оборвал я его, мгновенно переключаясь с режима ожидания в режим действия. Эйфория — это хорошо, но она расслабляет. А расслабляться сейчас было смерти подобно. — Металл хороший. Теперь наша задача — не испортить его. Не запороть то, что везли через полстраны.

Ствол лежал на верстаке, холодный, тяжелый и совершенный в своей гладкости. Но именно эта гладкость была сейчас нашим врагом.

— Труба, — констатировал я, заглядывая в дульный срез, где отражался свет газовой лампы. — Просто очень дорогая, очень прочная труба. Если мы выстрелим из нее сейчас, пуля полетит кувырком, как пьяный мужик из кабака.

— Нарезы… — проскрипел Кулибин, стоявший рядом. Он вертел в руках штангенциркуль, словно четки. — Нам нужно закрутить пулю, Егор Андреевич. Дать ей гироскопическую устойчивость. Но как?

Мы подошли к старым станкам, что стояли в дальнем углу цеха. Это были ветераны тульского оружейного дела — деревянные станины, скрипучие вороты, примитивные копиры. На них нарезали штуцеры для егерей. Мягкое уральское железо эти станки грызли сносно, хотя точность там была «плюс-минус лапоть».

— Федор! — позвал я. — Попробуй-ка пройтись резцом по обрезку нашей стали. Вон тот кусок, что от прибыли остался.

Железнов закрепил образец в зажимах. Налег на ворот. Станок натужно заскрипел, шестерни клацнули, выбирая люфт. Резец коснулся металла.

Скр-р-р-р…

Звук был мерзкий, дробный. Станину затрясло.

Федор отпрянул, вытирая пот со лба.

— Не берет, барин! Дрожит все! Резец скачет, как по булыжнику. Сталь твердая, вязкая. А станок… он же дышит весь.

Я подошел ближе. На поверхности металла осталась не ровная канавка, а рваная, зазубренная царапина.

— Брак, — вынес приговор Кулибин. — Если мы так нарежем ствол, пуля там застрянет или обдерется, и полетит куда Бог пошлет.

— Дело не только в жесткости, — мрачно сказал я. — Дело в шаге. Смотрите на шестерни.

Я указал на грубый зубчатый механизм подачи.

— Зубья стерты. Зазоры огромные. Когда резец упирается в твердую сталь, шестерня на мгновение останавливается, пока не выберет зазор, а потом рывком идет дальше. Получается не спираль, а лестница. Нам нужен шаг постоянный, как математическая константа. Нам нужна Архимедова спираль, Иван Петрович, а не дрожание паралитика.

Мы вернулись в кабинет. Снова бумага, снова карандаши.

Я пытался нарисовать схему современного винторезного станка. Ходовой винт. Маточная гайка. Гитара сменных шестерен. Но каждый раз упирался в одно и то же: кто изготовит этот идеальный ходовой винт? Тульские мастера? Вручную? На это уйдут месяцы. А у нас были дни.

— Шестеренки — зло, — вдруг произнес Кулибин, глядя в потолок.

— Что? — не понял я.

— Зубчатая передача, — пояснил он, не опуская глаз. — Она дискретна. Удар — пауза — удар. Природа так не строит. Природа любит плавность. Течение воды. Падение камня.

Он резко выпрямился и посмотрел на меня своим пронзительным взглядом.

— Гравитация, Егор Андреевич. Тяготение Земли. Вот единственная сила, которая не имеет люфтов. Она не дрожит. Она тянет всегда ровно.

— Вы предлагаете сбросить станок с колокольни? — усмехнулся я, хотя мозг уже начал цепляться за его идею.

— Я предлагаю использовать груз. Большой, тяжелый груз.

Кулибин схватил чистый лист и начал чертить размашистыми, уверенными линиями.

— Смотрите. Забудьте про ворот, который крутит потный подмастерье. Рука дрогнет, устанет. Забудьте про шестерни. Мы возьмем трос.

Он нарисовал длинную станину.

— Каретка с резцом (или ствол, тут уж как удобнее закрепить) тянется тросом. Трос перекинут через блок. А на конце троса — груз. Пудов так… двадцать.

— Двадцать пудов? — присвистнул я. Он же рванет каретку так, что стену прошибет!

— Не рванет, — хитро прищурился механик. — Потому что мы его замедлим. Полиспасты!

Карандаш быстро набросал систему блоков. Один, второй, третий… Веревка петляла между ними змеей.

— Мы выиграем в силе, проиграем в расстоянии, — бормотал Кулибин, вспоминая золотое правило механики. — Груз будет опускаться быстро, но тянуть каретку медленно. И дьявольски мощно. Никакого рывка. Никакой дрожи. Плавное, неумолимое движение, как поступь судьбы.

— А вращение? — спросил я, чувствуя, как волосы на затылке шевелятся от красоты замысла. — Ствол (или резец) должен проворачиваться синхронно с движением вперед.

— Тем же тросом! — Иван Петрович торжествующе ткнул грифелем в бумагу, ломая его. — Мы намотаем трос на барабан, жестко сидящий на валу. Трос тянет каретку вперед и одновременно разматывается с барабана, вращая инструмент. Жесткая сцепка! Никаких проскальзываний! Один шаг вперед — один градус поворота. Геометрия!