Воронцов. Перезагрузка. Книга 12 (СИ) - Тарасов Ник - Страница 8

Я смотрел, как мои абстрактные линии на бумаге обретают плоть. Кулибин работал божественно. Его старые руки не дрожали. Резец шел уверенно, снимая лишнее, и на моих глазах из деревянной чурки рождался тот самый грибовидный стержень.

— Ножку делаем толще, — бурчал он себе под нос, щурясь от летящей пыли. — Иначе оторвет даже на макете… Радиус скругления здесь… Ага…

Через час у нас были детали. Деревянный цилиндр с каналом — «тело затвора». Деревянный «гриб» на ножке. И кусок трубы подходящего диаметра, который изображал казенник пушки.

— Теперь подушка, — сказал Кулибин, вытирая пот со лба опилками. — Воска у вас нет, я полагаю?

— Есть парафин. И пакля.

— Сойдет.

Мы разогрели парафин в консервной банке на спиртовке. Смешали его с мелко нарезанной паклей — получилась густая, вязкая масса, напоминающая тот же пропитанный салом асбест, только мягче.

Кулибин скатал из этой массы толстый «бублик».

— Надевайте, — кивнул он мне. — Это ваша идея, вам и собирать.

Я надел липкое, еще теплое кольцо на ножку деревянного гриба. Вставил ножку в канал деревянного затвора.

Конструкция выглядела… странно. Грубо, примитивно. Как детская игрушка.

— Ну-с, — Иван Петрович взял эту сборку и с натугой впихнул её в трубу-«казенник». Входила она легко, с зазором. — Болтается, — констатировал он с мрачным торжеством. — Видите? Щель в палец толщиной. Газы просвистят здесь со свистом.

— Давите, — сказал я.

— Что?

— Имитируйте выстрел. Надавите на шляпку гриба. Сильно.

Кулибин взял толстую палку, упер её в «зеркало» нашего деревянного гриба. Другим концом уперся себе в грудь.

— Смотрите, полковник. Сейчас я надавлю, и парафин просто полезет назад через щели…

Он налег весом.

Деревянный гриб подался назад, входя в тело затвора.

Парафиново-паклиевая подушка оказалась зажатой.

Я смотрел, не дыша.

Под давлением масса начала расплющиваться. Но так как сзади и спереди её держало дерево, она пошла вширь.

Мягкая смесь уперлась в стенки трубы.

— Жмите сильнее! — скомандовал я.

Кулибин набычился, покраснел, наваливаясь всем телом. Дерево заскрипело.

И вдруг стало тихо.

Деревянный затвор встал в трубе намертво. Парафиновое кольцо, сжатое «грибом», расперло так, что оно заполнило каждый микрон пространства между деревом и металлом трубы. Никакого выдавливания назад. Никакой щели.

Кулибин попытался провернуть затвор или вытащить его. Бесполезно. Герметичность была абсолютной.

Он отпустил палку. Давление исчезло.

Парафин, обладающий хоть и малой, но упругостью (благодаря пакле), чуть сыграл назад. Затвор с легким чмоканьем сдвинулся с места.

Иван Петрович медленно вынул конструкцию из трубы. Он смотрел на сплющенный, ставший плотным и блестящим от давления «бублик».

Он провел по нему пальцем.

— Работает… — прошептал он. — Черт подери, Егор Андреевич… Она работает.

Он поднял на меня взгляд. В глазах, красных от бессонницы и пыли, не было больше скепсиса. Там было то самое детское удивление перед чудом механики, которое я видел, когда он показывал заводную птичку.

— Чем сильнее давишь, тем крепче держит, — пробормотал он, словно пробуя мысль на вкус. — Самозатягивающийся узел… Гениально. Просто и гениально.

Вдруг он расхохотался. Громко, раскатисто, пугая сонных мышей в углах мастерской.

— «Шпингалет» с «грибом»! Господи, если бы в Академии узнали, чем я тут занимаюсь… Лепим куличики из воска! Но ведь держит!

Он хлопнул меня по плечу так, что я чуть не выронил лампу.

— Вы были правы, полковник. А я — старый дурак. Асбест с салом… Тьфу! Прошлый век! Вот оно! Вот оно решение!

Он схватил деревянный макет, прижимая его к груди как драгоценность.

— Только кольца-ограничители все-таки поставим. Из меди. И площадку гриба отшлифуем в зеркало. И смазочку подберем тугоплавкую… Ох, Егор Андреевич, какую мы «конфетку» сделаем, когда сталь придет!

За окном серело. Начинался новый день. Мы стояли в пыльной мастерской, грязные, уставшие до дрожи в коленях, с куском дерева и воска в руках. Но я знал: в это утро мы победили не просто проблему обтюрации. Мы победили невозможное.

— Пойдемте спать, Иван Петрович, — сказал я, чувствуя, как силы окончательно покидают меня. — Мы заслужили.

— Спать? — Кулибин посмотрел на меня с укоризной, уже хватая карандаш и начиная делать пометки прямо на деревянной стружке верстака. — Какой сон, батенька? Мне теперь нужно рассчитать угол наклона «шляпки», чтобы эпюра давлений была правильной! Идите, идите… А я тут еще покумекаю. Кофию бы только…

Я улыбнулся и пошел к выходу, шатаясь от усталости, но с невероятной легкостью на душе. Уральская сталь еще не пришла, но пушка у нас уже была. В голове у этого неугомонного старика она уже стреляла. И стреляла точно.

Эйфория от победы над «грибом» и парафином понемногу улеглась, уступая место холодной, как уральская ночь, физике. Мы сидели над деревянным макетом затвора, и я видел, как в глазах Ивана Петровича уже крутятся шестеренки следующей задачи. Он гладил отполированное дерево пальцем, словно успокаивал зверя.

— Ну что ж, — проворчал он, отхлебывая давно остывший чай. — Запереть-то мы его заперли. Газ не прорвется. Но, Егор Андреевич, тут ведь другая беда стучится.

— Какая, Иван Петрович?

— Сила, — он ткнул пальцем в сторону воображаемого дульного среза. — Если этот ваш пироксилин дает такой импульс, что рвет бронзу, то что он сделает с лафетом?

Я кивнул. Старик зрил в корень.

— Он его отбросит, Иван Петрович. Третий закон Ньютона никто не отменял, даже в России. Действие равно противодействию. Чем сильнее мы толкаем снаряд вперед, тем с такой же яростью ствол летит назад.

— Откат, — констатировал Кулибин. — Обычное дело. Пушка откатывается, канониры, кряхтя, накатывают ее обратно на позицию, снова прицеливаются…

— Нет, — оборвал я его. — Не обычное. С черным порохом откат мягкий, растянутый. А здесь… Здесь будет удар кувалдой. При таком давлении и скорости сгорания наша пушка не просто откатится. Она улетит назад быстрее, чем расчет успеет перекреститься. Снесет колеса, переломает станины, а если кто-то из артиллеристов замешкается — превратит его в фарш.

Я взял чистый лист бумаги.

— Нам нужно погасить эту энергию. Иначе скорострельность, ради которой мы всё это затеяли, полетит к чертям. Какой толк в быстром затворе, если после каждого выстрела пушку придется доставать из ближайшего оврага и чинить лафет?

Кулибин нахмурился, теребя бороду. Его взгляд блуждал по мастерской, цепляясь за инструменты и детали, словно ища подсказку в окружающем хламе.

Вдруг его лицо прояснилось. Он хлопнул себя по лбу.

— Пружины! — воскликнул он торжествующе. — Ну конечно! Как я сразу не подумал! Экие мы с вами, право, тугодумы!

— Пружины? — переспросил я с сомнением.

— Они самые! — Иван Петрович вскочил и начал возбужденно чертить в воздухе руками. — Рессоры! Как на каретах Её Величества! Мы поставим ствол не жестко на цапфы, а на салазки. А сзади — мощные витые пружины! Или пакет листовых рессор, как у ландо!

Глаза его горели. Он уже видел эту конструкцию.

— Смотрите: выстрел! Ствол идет назад, сжимает пружины… Они принимают удар на себя, мягко, упруго… А потом — раз! — и возвращают ствол на место! Автоматически! Канонирам и делать ничего не надо! «Пушка-самокат»! Гениально?

Я представил себе эту картину.

Пушка весом в полтонны. Чудовищный удар пироксилинового взрыва. Сжатие мощных стальных пружин до упора…

И не сдержался.

Я просто уткнулся лбом в сложенные на столе руки и начал хохотать. Сначала тихо, потом громче, до слез. Нервное напряжение последних суток прорвалось этим смехом.

Кулибин осекся. В мастерской повисла обиженная тишина.

— Чему вы изволите смеяться, полковник? — ледяным тоном спросил он. — Я предлагаю инженерное решение, испытанное веками в каретном деле, а вы…