На заставе "Рубиновая" (СИ) - Март Артём - Страница 31

— Значит, ты будешь здесь до конца праздников? — спросил я.

— Угу. Поживу в общежитии мединститута. У подружки. А ты уезжаешь уже завтра?

— Ночью, — ответил я с улыбкой. — До завтрашнего вечера я весь в твоем распоряжении.

— Куда пойдем сначала? — спросила она, когда мы немного помолчали, прохаживаясь по бровке площади. — Может, в парк? Или…

Она не договорила.

Сбоку, разрезая гул площади, прозвучал голос. Радостный, громкий, поставленный. А еще — знакомый.

— Селихов! Александр! Ты?

Я обернулся.

— Ну надо же, какая встреча!

К нам, приветственно размахивая газетой, шел майор Искандаров.

Глава 16

— Селихов! Александр! Ты?

Голос разрезал шум площади, как лезвие — плотную ткань. Он был радостным, громким, поставленным. И до боли знакомым.

Я обернулся. И на мгновение мир сузился до одной точки.

Искандаров стоял в трёх шагах от нас, застыв на полудвижении, так будто только что вышел из толпы. В одной руке он держал свернутую в трубочку газету, другой уже тянулся для рукопожатия. И улыбался. Улыбался широко, по-человечески. По-настоящему добродушно.

— Ну надо же, какая встреча! — сказал Рустам Булатович Искандаров, майор КГБ СССР.

Мой мозг сработал на опережение, просканировав его за долю секунды. Он выглядел… другим. Не тем изможденным стариком-скелетом в грязной форме, которого мы с Наливкиным и Масловым вытащили из подвала-каземата полуразрушенного Каравансарая, когда играли в смертельные догонялки с Чохатлором и душманами.

Тогда его лицо было серым, как пепел, а в глазах стояла пустота человека, пережившего слишком много. Сейчас он был загорелым, даже румяным. Волосы, коротко стриженные, с проседью на висках, аккуратно зачесаны. Но главное — осанка. Прямая, собранная, без тени какой-либо сломленности.

Он был в штатском. Носил хороший, добротный костюм песочного, почти бежевого цвета из легкой шерсти. Костюм был не кричащий, но и не дешевкой. Такие носят ответственные работники среднего звена.

На груди майора красовалась белая рубашка, галстука не было. Верхнюю пуговицу Искандаров расстегнул, расслабив воротник. На ногах он носил темно-коричневые туфли «венгерки» на мягкой подошве.

И перчатки. Тонкие, кожаные, светлые перчатки. В такую жару.

— Рустам Булатович, — голос мой прозвучал ровно, я сделал шаг навстречу, автоматически принимая протянутую руку. — Вот не ожидал. Здравствуйте.

Его рукопожатие было крепким, уверенным. Но сквозь тонкую кожу перчатки я почувствовал необычную структуру его ладони — что-то жёсткое, стянутое.

— Да я сам не ожидал, — засмеялся он, отпуская мою руку и тут же переводя взгляд на Наташу. Его глаза, серые, невыразительные, как пуговицы, смягчились, в них появилось искреннее любопытство. — Просто прогуливался, вспоминал молодость… И вдруг — ты! Да еще не один!

— Наташа, моя невеста, — представил я, чувствуя, как она слегка прижимается ко мне. Наташа, это майор Искандаров, Рустам Булатович. Нам приходилось встречаться… за речкой.

«Встречаться за речкой». Самое безопасное и самое лживое определение из всех возможных, что я мог подобрать. Но для меня это было в порядке вещей, ведь я знал Наташу слишком хорошо. Исповедовайся я ей обо всём, что мне пришлось пережить в Афганистане, Наташа бы просто сошла с ума от переживаний.

Она всегда была такой, даже в зрелом, почти преклонном возрасте оставалась эмоциональной, словно девочка. Особенно если дело касалось плохих новостей. Особенно если новости эти касались её близких. Или меня.

Да. Я понимал — она имеет право знать о том, что приходилось переживать её мужу на службе. Но не меньше права она имела на душевное спокойствие, которое я всегда пытался обеспечить моей супруге. Время для правды придет. Всегда приходило. Но наступало оно лишь тогда, когда правда эта становилась настолько давней, что уже не могла ранить её. И это всех устраивало. Даже её.

— Очень приятно, — Искандаров сделал небольшой, почти старомодный поклон. Он не стал пытаться пожать ей руку, и это было правильно. — Он рассказывал мне о вас при нашей последней встрече. Очень рад познакомиться.

Наташа зарумянилась, смущенно улыбнулась.

— Здравствуйте. А он мне о вас… почти ничего не писал, — она бросила на меня быстрый, укоризненный взгляд.

— И правильно делал! — Искандаров снова рассмеялся, и этот смех был чуть громче, чем требовала ситуация. — Скучная я личность, бумажная крыса. В отличие от него. — Он кивнул в мою сторону, и в его глазах промелькнуло нечто вроде горькой гордости. — Этот, бывало, такое вытворял, что мы, штабные, только ахали. Но знаешь что, Саш? Того каравансарая я, наверное, никогда не забуду. Ох как мы тогда от «Аистов» улепетывали. Уж я всего уже и не помню. Но по словам знакомых мне ребят — было весело.

Он говорил весело, непринужденно, как о забавном приключении. Но в словах этих была конкретика, которую не знал никто, кроме своих. Наташа ахнула, её глаза расширились.

— Какого каравансарая? Каких аистов? Саша, ты ни слова…

— Рустам Булатович любит приукрасить, — вставил быстро я, ледяной тон моего голоса должен был просигналить Искандарову, что не стоит говорить лишнего. — Обычная служба. Все через это проходили.

Искандаров поймал мой взгляд. На долю секунды его улыбка дрогнула. Он будто спохватился.

— Ну да, ну да, обычная, — поспешно согласился он, делая вид, что смотрит на проезжающий автобус. Но я видел, как его глаза, эти серые «пуговицы», на мгновение сфокусировались не на автобусе, а на милиционере, неспешно обходившем стоянку такси. Разведчик, казалось, быстро, профессионально оценивал окружающую обстановку. А главное — почти несознательно. Автоматизм. Не выключаемый. Или, по крайней мере, действующий во время оперативной работы.

— А вы надолго в Алма-Ате, Рустам Булатович? — спросила Наташа, пытаясь сменить тему, но её взгляд был полон вопросов ко мне.

— Командировочка, — махнул рукой Искандаров, поворачиваясь к нам. Его движения были плавными, экономичными. Ничего лишнего. — В филиал нашего… учебного заведения. Кадры готовим для работы за рубежом, понимаешь ли. Скукота — бумаги, характеристики, согласования. Но хоть из Москвы вырвался. Дышу воздухом, вспоминаю, как сам когда-то… — он снова посмотрел на меня, и в этот раз его взгляд был сложнее. И походил на тот, каким он смотрел на меня в комнатушке пограничной заставы «Шамабад». Когда просил об «Услуге». Когда благодарил за спасение свое и своей дочери Амины. Была в нем, в этом взгляде, какая-то усталая тяжесть.

— Как, кстати, дочка ваша, Амина? — спросил я, чтобы перебить ход его мыслей. — Устроилась тут, в Союзе?

Его лицо на миг стало абсолютно непроницаемым. Я удивился, с какой легкостью этот человек меняет эмоциональный окрас собственного лица. Но, конечно, своего удивления я, привычным делом, не выдал.

— Спасибо, Саша. Она еще ребенок. А у детей все плохое быстро забывается. Сейчас в «Артеке», представляешь? Путевку выбили. — Он улыбнулся, но уголки его глаз не сморщились. Улыбка, казалось, не дошла до них.

Я поймал себя на мысли: «Артек». Конец апреля. Лагерь только-только готовится к летнему сезону. Эта странная нестыковка заставила меня немного насторожиться. Хотя сам до конца не понял — была ли это обоснованная настороженность или выработавшаяся за долгие годы службы инстинктивная реакция на странности в поведении окружающих.

— Ой, как здорово! — воскликнула Наташа. — «Артек»! Это же мечта любого школьника!

— Да уж, — кивнул Искандаров, и его рука в перчатке непроизвольно потянулась поправить несуществующий галстук. — Там сейчас, наверное, целая куча инструкций по технике безопасности. Вплоть до того, как суп в столовой правильно есть, чтобы не подавиться. — Он засмеялся.

Эта его реплика о деталях показалась мне несколько неловкой. Такой, будто бы Искандаров понял, что прокололся в собственной легенде, и попытался сгладить этот нюанс. Отвлечь слушателей на эти странные детали о лагере. Выставить свой прокол шутливым и незначительным. Таким, на который не стоит лишний раз обращать внимание.