На заставе "Рубиновая" (СИ) - Март Артём - Страница 6

Мда… Картинка складывалась нехорошая. Даже страшная, бытовая, а еще — уродливая уродливая. Лида очень четко спросила:

— А этот мужчина… он часто здесь бывает? Как его зовут?

Бабка посмотрела на Лиду с новым интересом. Поняла, что имеет дело не с простой девчонкой.

— Геннадий. По отчеству не знаю. Приезжает на машине, красной такой. «Жигули». Часто ли? Да почти каждый день. Особенно под вечер. И всегда — со скандалом. То деньги, то ревность, то ещё что. А она — терпит. Зачем терпит? — Бабка развела руками. — Ума не приложу.

Я кивнул.

— Спасибо вам.

— На здоровье, — буркнула бабка и снова уставилась в пространство, будто бы немедленно потеряв всякий к нам интерес. А скорее, она сделала вид, что его потеряла.

Мы пошли к подъезду. Лида шагала рядом, её лицо было серьезным, почти мрачным.

— Селихов, — тихо сказала она, когда мы подошли к тяжелой, железной, выкрашенной серым цветом двери. — Что за история? Кто этот мужчина?

— Не знаю, — честно ответил я, нажимая на скрипучую ручку. — Поэтому и иду смотреть.

Дверь поддалась. В подъезде оказалось на удивление тепло, пахло сыровстью от недавней уборки, а еще — хлоркой.

Мы вошли в полумрак, и я почувствовал, как Лида, вопреки всем своим инструкциям и приказам, шагнула за мной не как надзиратель, а как напарник. Напряженный, настороженный, но готовый к тому, что сейчас может начаться что-то настоящее. И даже опасное, с чем она, несмотря на все свои курсы и звания, возможно, ещё не сталкивалась вот так, лицом к лицу.

Мы молча поднимались на второй этаж.

С самого низа второго лестничного пролета до нас доносились приглушённые звуки. Однако, еще не крики. Сперва — гул мужского голоса, низкого, раздражённого. Потом — отрывистый, сдавленный женский ответ. Потом — тишина. Она длилась всего несколько секунд. А потом снова — тот же гул, уже громче, уже отчётливее. Слов не было слышно, только тон, только эта вибрация злобы, просачивающаяся сквозь бетон и дерево.

Лида шла за мной, почти вплотную. Я чувствовал её присутствие — не как тень, а как сгусток напряжённого внимания. Она ничего не спрашивала. Она слушала. И, кажется, начинала понимать.

Когда мы поднялись на площадку второго этажа, голоса стали яснее. И другие звуки тоже. Грохот упавшей посуды. Острый, звонкий удар — словно ладонь шлёпнула по дереву. И плач. Детский, испуганный, всхлипывающий плач, который тут же пытались заглушить шипением: «Тише! Замолчи, я сказала!»

Дверь квартиры номер восемь была самой обыкновенной — филёнчатой, крашеной в синюю краску.

Я посмотрел на Лиду. Она кивнула. Лицо ее было каменным, глаза — внимательными и сужеными. В её позе читалась готвность ко всему. Профессиональная, холодная готовность.

Я постучал. Негромко, но твёрдо.

За дверью всё стихло. Сразу. Резко. Даже ребёнок захлебнулся и умолк. Наступила та самая, леденящая тишина, которая всегда наступает после скандала, когда все замирают и прислушиваются.

Потом раздались шаги. Неуверенные, женские. Немного шаркающие. Раздался щелчок замка. Дверь приоткрылась на цепочку.

В щели показалось лицо. Женское лицо. Молодое, в сущности, лет двадцати пяти. Миловидное, но измождённое до предела. Бледное, с синевой под огромными, испуганными глазами. Прядь тёмных волос выбилась из небрежного пучка. И было ещё кое-что — на скуле, под самым глазом, лежала неестественная, желтоватая пелена тонального крема. Крем не скрывал синяк. Он его подчёркивал, делая похожим на грязное пятно.

— Да? — прошептала девушка. Сипловатым, явно сорванным голосом.

— Ирина Васильевна? — спросил я.

Она кивнула. В глазах, на равне со страхом, стояло еще и непонимание.

— Я от Бори. От вашего брата.

Теперь ее глаза округлились. В них мелькнуло что-то, что из-за переизбытка чувств девушки, считать сразу я не смог. Что это было? Надежда? Паника?

Ирина не успела ничего сказать.

Из глубины квартиры, из-за её спины, раздался новый голос. Грубый, хриплый от сигарет и, как мне показалось, от недавней выпивки.

— Кто это⁈

В щели между дверью и косяком появилась тень. Крупная, мужская. Рука с широкой, волосатой толстопалой кистью, отстранила Ирину. Цепочка натянулась, звякнула.

В проёме возник он сам. Геннадий. Тот самый, про которого говорила бабка. Лет сорока, дородный, с одутловатым лицом, на котором мелкие, злые глаза тонули в оплывших веках. Он был в модном, импортном тренировочном костюме «Адидас» — тёмно-синем, с белыми полосками. Костюм был дорогим, но на нём уже виднелись пятна от еды и от чего-то ещё.

Геннадий уставился на меня. Взгляд его скользнул по форме, по погонам, и в нём не было ни капли уважения. Только раздражение. Густое, как грязь.

— А, понятно! — прохрипел он, и его дыхание пахнуло на меня перегаром и луком. — Пока я на работе, ты себе молодых солдатиков завела⁈ Да? Целуешься тут, на пороге, пока меня нету⁈

— Гена, нет, это… — судорожно, испуганно начала оправдываться Ирина, но он её тут же оборвал Геннадий:

— Заткнись!

Он уперся взглядом в меня. Казалось, злоба сидит на нем, как вторая кожа. Она кипела, пузырилась, искала выход. И нашла.

— Он… Он от брата… — Несмело решилась девушка.

— Какой ещё брат⁈ — Геннадий фыркнул, и слюна брызнула на дверной косяк. — Что ты брешешь, сука⁈

Он говорил громко, нарочито, чтобы слышали все соседи. Чтобы унизить её. Чтобы показать, кто здесь хозяин.

Я стоял и смотрел. Оценивал. Он был тяжёлым, сильным, но рыхлым. Двигался неуклюже, вес смещён вперёд, на носки. Руки держал неправильно — кулаки сжаты, но локти прижаты к бокам, как у медведя. Он не умел драться. Он умел только бить. Бить того, кто слабее и не даст сдачи.

— Вам… Вам лучше прийти в другой раз, — чуть не простонала девушка.

— Нет, — возразил я, — мне, пожалуй, лучше остаться.

Во-во! Останься! Мож ты ее еще и трахнешь, вместо меня⁈ — он взвизгнул, и его лицо исказила карикатурная гримаса ярости. — Да я тебе щас всё в порядке устрою, щенок!

— Гражданин… — Начала было изумленная Лида.

— А ты вообще заткнись, сука! Ты кто, мля, такая⁈

Молодая лейтенант, аж захлебнулась собственным дыханием, услышав такой ответ.

— Гена… Пожалуйста… — Несмело подола голос Ирина.

— Закрой хайло! Нито…

— Знач так, — вмешался я, давно уяснив, что выпроводить депошира можно лишь одним способом. — Ты щас сам затыкаешься и сваливаешь отсюда нахер. Считаю до трех…

До трех считать не пришлось. В общем, как я и предполагал.

Он пошёл вперёд. Не бросился, а именно пошёл — тяжёлой, уверенной походкой человека, привыкшего, что от одного его вида все разбегаются по углам. Он рванул дверь на себя, чтобы сорвать цепочку, но она держалась. Это его ещё больше взбесило.

— Открывай, сука! — рявкнул он через плечо на Ирину.

Та, вся трясясь, потянулась к цепочке.

Когда она отворила дверь, Геннадий развернулся ко мне полностью, забыв и про дверь, и про Ирину. Его кулак, огромный, костлявый, занёсся для удара. Классический «разводящий» удар сверху, какой бьют в подворотне — медленный, сильный, но для человека, который хоть что-то понимает в драке, смехотворный.

Всё произошло за долю секунды.

Я не стал бить. Не было нужды.

Я сделал короткий, резкий шаг влево, внутрь его замаха.

Его кулак пролетел мимо моего плеча, потянув за собой всё тело.

В тот же миг я подставил ему под пятку правой ноги левый мысок сапога. Не со всей силы. Просто поставил, как порог.

И одновременно, левой рукой, толкнул его отведённый локоть вверх, помогая инерции.

Физика сделала всё остальное.

Геннадий, с размаху промахнувшись, с уже занесённой для следующего удара левой потерял равновесие. Его собственная масса, его злоба, его глупость понесли его вперёз. Он поскользнулся, развернулся по инерции и тяжело, с глухим стуком, рухнул на пол прихожей.

Но не это было главным.

Он падал не плашмя. Он летел вперёд Его голова, вместо того чтобы встретить относительно мягкий линолеум, по траектории встретила торец открытой двери в ванную. Жесткий, деревянный угол дверной коробки с силой врезал ему в висок.