Новогодний скандал: инструкция по выживанию для виноватых (СИ) - Раевская Полина - Страница 16

Честно говоря, они и Диле уже тяжело давались, но она боялась, что как только позволит перейти на новый уровень, то все зайдет слишком далеко, а ей так-то до свадьбы не положено ничего серьезней поцелуев и то поцелуи — это уже ее собственное допущение. Но сейчас смотрела на своего Гришеньку, осознавая, на что он ради нее пошел, и понимала, что ради него готова плюнуть на все запреты, на весь мир.

— Жизнь моя, ты чего? Опять кто-то доставал? — заметив ее состояние, хмурится он. Диля качает головой и, прикусив задрожавшую губу, отводит взгляд.

— Зачем ты…. Что ты наделал, а? — шепчет на грани слез.

— А что я наделал? — корчит он недоумение, нервно облизнув четко-очерченные губы, отчего у Дили срывает краник самообладания.

— Не прикидывайся! Весь универ гудит. Только и говорят, что Скударнова избили. Ты в тюрьму хочешь? А со мной что будет, подумал? — взрывается Диля, скатываясь под конец в натуральную истерику. Закрыв лицо руками, она начинает плакать, а Гриша просто теряется.

— Дилар… — ошарашенно смотрит он на нее, не зная, что еще сказать. Припарковывается у первого попавшегося магазина неподалеку от ее дома и, развернувшись, притягивает ее в свои объятия, насколько это вообще возможно в тесном салоне девятки.

— Дилечка…жизнь моя, ну, не плачь, — шепчет он, лихорадочно целуя ее куда придется. — Все нормально будет.

— Что нормально? Меня отчислят, тебя — поса-а-а-адят…

— Никто тебя не отчислит. Ты чего, Диль? Посмотри на меня, — он берет ее лицо в свои мозолистые ладони и заглядывает в глаза.

Диля, чувствует горячее, сигаретно-мятное дыхание на губах и, всхлипнув, смущенно опускает взгляд, не привыкшая к такой близости, а Гриша меж тем продолжает слегка охрипшим голосом.

— Все будет нормально, обещаю. Я же не совсем тупой, чтоб просто его отхерачить в подворотне. Разузнал кое-что сначала у вас в общаге про него через знакомых. Этот пи… в общем, он не только тебя прессовал. Есть еще девчонки… Там такой компромат собрался! И эта мразь знает, поэтому будет молчать. В любом случае, если что не так пойдет, скажешь, что не при делах, что знать меня не знаешь и все.

И все? Серьезно? У Дили разве что дым из ушей не валит.

— Ты совсем что ли? Думаешь, меня только мое отчисление волнует? За кого ты меня принимаешь?

Гриша расплывается в улыбке, позабавленный ее негодованием.

— Ну, дай-ка подумать… — дразнит он и, стерев большим пальцем соленую дорожку с ее щеки, шепчет проникновенно. — Я тебя принимаю…. За Дилечку, жизнь моя, за самую честную, самую скромную, самую красивую девочку на свете, которая только меня и …

— Боже, прекрати, — выдыхает Диля и не в силах противостоять этой улыбке, тоже улыбается, качая головой.

— А то что? Что ты мне сделаешь? — подначивает Кобелев, приблизившись почти вплотную, отчего Дилю бросает в сладкую дрожь. Она смотрит в смешливые, ореховые глаза, будто загипнотизированная, и пульс начинает зашкаливать, а дыхание учащаться.

— Поцелую, — возвращает она Кобелеву его же недавнюю “угрозу” едва слышно, одними губами, на что он усмехается и, трепетно скользя кончиками пальцев по ее щеке, провоцирует:

— Самая-самая красивая и любимая моя девочка.

Диля втягивает с шумом загустевший в миг воздух и, закрыв глаза, подается вперед, касаясь сухих, немного обветренных губ своими.

Сердце в груди срывается, будто с обрыва, и Диля уже хочет трусливо отпрянуть, но Кобелев зарывается рукой в ее волосы на затылке и целует. Томительно медленно, нежно, давая ей возможность сориентироваться и перенять эту несложную, как оказалось, технику, от которой голова начинает кружиться, а тело наполняться сладкой негой, особенно, когда Гриша аккуратно углубляет поцелуй, касаясь ее губ языком, заставляя их приоткрыться и пустить его в рот.

И Диля пускает, едва сдерживая дрожь наслаждения, стоит его языку коснуться ее в чувственной ласке. Правда, не успевает Диля войти во вкус, как позади раздается яростный стук в окно, а после взбешенный голос Алии Омаровны:

— Дилара! Сейчас же выйди из машины!

Глава 21. Флешбэк

Даже в кошмарном сне Диле не мог присниться такой конфуз. Она смотрела в побледневшее от бешенства лицо матери и, представив, что ее ждет, как только выйдет из машины, тут же захотела стать мышкой и умереть прямо здесь же, на месте.

Увы, человечество не для того эволюционировало, выживая в жесточайших условиях, чтобы кто-то из потомков не справился с банальным выбросом адреналина. Хотя встречу с матерью Диля сейчас вполне могла бы приравнять к очередному ледниковому периоду. Неизбежному и не сулящему ничего, кроме выживания в условиях жесточайшего контроля и запретов.

— Диль, — недоуменно косится Кобелев на застывшую с пакетами мать, — Это…?

— Моя мама, — сглотнув подступившую тошноту, выдыхает Диля нервно и, ничего более не говоря, покидает салон девятки, ибо доводить мать до белого каления лучше не стоит.

Впрочем, поздно. Как только мороз обжигает и без того раскаленные стыдом щеки, мать, дрожа от ярости, подскакивает вплотную и толкая пакетом в сторону дома, начинает шипеть змеей:

— Живо домой! Позорище! Вот так значит ты учишься?!

— Мама….

— Что “мама”?! Мы тебя для чего отправили в университет? Чтобы ты по мужикам шлялась? — повышает Алия Омаровна голос, заставляя прохожих обратить на себя внимание.

В спину Диле вновь прилетает тычок, отчего пакет, набитый продуктами больно бьет по пояснице, однако подгоняет ускорить шаг отнюдь не это, а невыносимое унижение и стыд.

Перед Гришей ужасно неудобно. Если кто и устроил настоящее позорище — так это мать: этот ее кошмарный, цветастый платок и совершенно дикое, неадекватное поведение, будто у них настолько дремучая семья — просто уничтожали Дилину гордость и достоинство, а ведь по сути все не до такой степени строго и ортодоксально.

Да, традиции, вера, однако папа хоть и чтил, но фанатизмом не страдал, человеком был вполне светским и понимающим. С матерью, конечно, было сложнее, но Диля и подумать не могла, что настолько.

— Что о нас теперь люди подумают?! — будто в подтверждение кричит Алия Омаровна, войдя в раж. — Спуталась с каким-то оборванцем да еще и русским! Это же позор, позорище! Отец с ума сойдет, когда узнает! Ты вообще подумала об этом? А о сестре своей подумала? Ее же теперь, как и тебя, падшей считать будут! Кто ее замуж возьмет, а?! А тебя кто?!

— Я и возьму, че разоралась-то, мать, как резаная? — обрывает материнский визг уверенный, стальной голос Гриши, поравнявшегося с Дилей и демонстративно взявшего ее дрожащую, застывшую руку в свою — горячую и уверенную.

Едва не споткнувшись на ровном месте, Диля тяжело сглатывает и смотрит испуганно на застывшую мать, сверлящую их сцепленные руки ястребинным взглядом.

— Ты возьмешь? — кривит Алия Омаровна губы в презрительной усмешке.

— Возьму, — припечатывает Кобелев без тени сомнения, что у Дили вызывает только желание страдальчески застонать. Не так она рассчитывала получить предложение руки и сердца от любимого. Совершенно не так.

— А кто ее за тебя — босяка, — отдаст? — выплевывает тем временем мать и дергает Дилю за рукав к себе, уже ей презрительно чеканя в лицо. — Я тебя для кого растила? Для первого-попавшегося голодранца что ли? Не дай боже ты ему позволила взять тебя! Я тогда самолично придушу тебя, Дилара!

— Мама, прекрати! — сгорая от стыда, молит Диля.

— Аузынды жап! Будет она мне тут еще разговаривать! Молись, чтобы ничего не было.

— Эй, полегче! Вы совсем что ли?! — рычит Кобелев, помогая Диле удержать равновесие, когда мать снова дергает ее на себя.

— Гриша, не надо, — просит Диля со слезами смущения и пытается выпутаться из крепкой хватки его руки, зная, что мать взбесится только сильнее, если Кобелев продолжит в том же духе.

— Дилара! — давит мать, резко указывая пакетом в сторону дома. — Живо! А ты! Отпусти мою дочь сейчас же!