Новогодний скандал: инструкция по выживанию для виноватых (СИ) - Раевская Полина - Страница 36

С одной стороны — вот он ее Гришенька — тот, которого полюбила, что готов ради родных и близких в огонь и воду, не думая о себе. А с другой — перед глазами тот пьяный в умат, разнузданный незнакомец, едва стоящий на ногах и барагозящий свое мерзкое “А че такова?”.

Как его забыть? И надо ли? Кто вообще из них теперь Гриша? Оба? И что с этим делать? Послать к черту и развестись, поставив на проверенное “изменил раз — изменит два”? Или пойти более сложным путем и не перечеркивать одной ошибкой все былое, хорошее, а дать шанс?

Диля едва не рычит от тупика, в который каждый раз заходит в своих мыслях. И поняв, что только сильнее измучает себя, встает с кровати, проверяет еще раз Кобелева, а после идет проверить детей, где застает Наталью Ивановну, поглаживающую, видимо, только-только заснувшую Аришеньку по волосам.

— Пойдем, а то проснется, — шепчет мама Мурки, аккуратно поднимаясь с кровати.

— Что-то случилось? Я не слышала, что она звала, — обеспокоенно спрашивает Диля, когда они обе выходят в коридор.

— Все нормально, я мимо проходила, она попросила воды принести. Немного поболтали с ней о случившемся, успокоила ее, и она заснула. Не переживай, — заверяет ее Наталья Ивановна, но у Дили, конечно же, сердце не на месте. Дети все видели, слышали, как это теперь на них отразиться — не ясно.

— Я тебя умоляю, Диларка, — закатывает глаза Наталья Ивановна, — ничего страшного. Дядьку спасали, считай, благое дело. При нас раньше курам бошки отрубали, и нормально — выросли, живем, а тут щас чуть что и сразу психологи какие-то, детская травма, и чуть ли не сломанные жизни. Не дыхни на них, не перни, а стрессоустойчивость где возьмут? Выйдут в большую жизнь тепличными, и окочурятся на первой же сложности.

— Ты, как Гриша, — с усталой улыбкой отзывается Диля. Возражать и развивать тему нет никаких сил, да и не слишком-то хочется. В целом, Наталья Ивановна права, а нюансы на то и нюансы, да и у детей очень избирательная память, и своеобразное восприятие в таком возрасте, они на следующий день могут и вовсе забыть, что дядя Айдар тонул, а отец его спасал или отнестись к произошедшему, как к веселому приключению. Но, конечно, Диля не собиралась пускать их состояние на самотек. Будет наблюдать, держать руку на пульсе, если вдруг произошедшее негативно скажется на их психике.

— Как там архаровец наш? — спрашивает тем временем Наталья Ивановна.

— Пока тьфу-тьфу, но еще рано что-то говорить. Серьезного обморожения, конечно, нет, но последствия все равно нельзя исключать, поэтому надо будет съездить в больницу.

— Ой, ну дай бог, обойдется. Сама-то как?

Диля по инерции уже готова отмахнуться, мол, все в порядке, но ловит проницательный и в то же время такой всепонимающий взгляд, что разыгрывать типично-вежливенькую карту пропадает всякое желание. Сдувается она, как воздушный шарик, который так и не завязали и, потупив взгляд, признается тихо:

— Не знаю. Мотает из стороны в сторону. Перед вами всеми стыдно ужасно. Не знаю, как в глаза буду смотреть, когда все проснутся...

— Ну, здрасьте -приехали! Ты мне это брось, не знает она, — возмущенно обрушивается на нее Наталья Ивановна. — Ишь, чего удумала. Как всегда смотрела, так и будешь! Нечего тут стыдиться. Уж точно не тебе.

— Ну, я же этот цирк допустила, — с невеселой усмешкой корит себя Диля. — Если бы не я…

— Ой, прекрати. Всякое в жизни бывает, а уж в семьях и подавно. Все мы люди, все ошибаемся. Не ошибается только тот, кто ни хрена не делает. В конце концов, ничего такого, с чем нельзя справиться, не произошло.

— Ну, как раньше-то уже не будет. Тех отношений, того доверия, уважения.… — не в силах скрыть сожаление, опускает Диля взгляд, проглатывая острый, вставший в горле ком, но Наталья Ивановна в очередной раз удивляет своим пониманием вещей.

— И не надо, — заявляет она абсолютно невозмутимо, будто развернувшийся скандал — ерунда какая-то. — Будут новые, с учетом по-новой снятых с нас мерок. Все ведь меняется, Дилечка. Мы год за годом проживаем новый опыт, это накладывает отпечаток, следовательно и любые отношения не стоят на месте. Люди слишком зацикливаются на прошлом: на то, какими раньше были, а мы не под колпаком живем, меняемся так или иначе в чем-то. Вот ты же тоже далеко уже не та робкая девчонка, что десять лет назад, и я тоже за эти годы обросла чем-то новым. Поэтому сожалеть о том, что нынешняя версия не сходится с первоначальной нет никакого смысла, знакомься с ней, узнавай, насколько она тебе подходит и действуй. В этом, собственно, и заключается рост и развитие отношений, о которых все талдычат. Но, что я тебе рассказываю, ты сама все знаешь. Просто отбрось всю эту ерунду на тему “неудобно и стыдно”. Мы — семья, а в семье людей принимают такими, какие они есть, да и сейчас это неважно, мы вас любим и, конечно, очень сильно переживаем за обоих, но главное — вам разобраться между собой, а мы любое ваше решение примем. Так что думай, в первую очередь, о себе, моя хорошая, о том, как тебе будет легче, лучше. Готова ли ты дать шанс и попытаться построить что-то уже не с тем борзым Гришкой, покорившим тебя упрямством и настойчивостью, а с вот этим — состоявшимся Григорием Александровичем, у которого за спиной море побед, поражений и один хороший проеб по отношению к тебе.

Диля, хмыкнув, кивает, ибо сказать ей по сути нечего. Никто ей не ответит, станет ли для Кобелева ее прощение шансом или же он расценит его, как зеленый свет для дальнейшего лядства, а сама она не знает, чему верить.

Кобелевским речам, вызывающим у нее лишь отторжение напополам с раздражением или его отчаянной готовности без раздумий умереть ради одной ее просьбы? От этого ведь тоже просто так не отмахнешься, верно?

Глава 45. Диля

Поболтав еще немного, тетя Наташа уходит спать, а Диля, как и собиралась, спускается на первый этаж, чтобы выпить чаю.

Мерцающая елка и гирлянды на окнах, иронично скандирующие “С Новым годом, с новым счастьем!”, кажутся какой-то насмешкой.

Диля невольно хмыкает, глядя на расплывающиеся огоньки. Да уж, счастья две тысячи двадцать шестой отсыпал со старта — не унести. Под этой тяжестью не то, что думать, дышать тяжело. Впрочем, сейчас Дилара уже не чувствовала ничего, кроме вылизывающей тело усталости, находя в ней свое спасение от выедающего сплина.

В кухню она входит обесиленная и без задней мысли, поэтому не сразу замечает силуэт за столом.

— Господи! — едва не подпрыгнув на месте, хватается она за сердце.

— Нет, Дилечка, всего лишь я, — мягко отзывается Ася и щурится, когда Диля включает декоративное освещение над плитой и разделочными поверхностями кухонного гарнитура.

— Ой, Ась, напугала. Ты чего в темноте сидишь, как вампир?

— Да не спится что-то, — пожимает она плечами и делает глоток вина.

— Ну да, после такого уснешь…. — хмыкает Диля и неловко отворачивается. Ей ужасно не по себе. Как вспомнит этот безобразный скандал и свое собственное унизительное положение, свидетелем которого стали абсолютно все без исключения, так хочется просто исчезнуть.

— Тебе нечего, Дилар, стыдиться, — как и всегда, прочитав ее без слов, произносит Ася. Диля невесело усмехается, но уже в следующую секунду застывает с чайником в руке и пытается осознать, ей сейчас послышалось или она правда услышала это тихое “Хотя я тебя, как никто, понимаю”.

Отставив чайник, Диля поворачивается к невестке и неверяще смотрит на нее, на что уже Ася, не скрывая горечи, улыбается сквозь подступившие слезы, от которых у Дили внутри все сжимается.

— Да, — отвечает Ася на немой вопрос. — И мой туда же. Хотя был ли он вообще мой? — тихо вопрошает она в никуда и задумчиво переводит взгляд на открывающийся вид за панорамным окном.

Диля же, забыв про чайник, да вообще про все на свете стекает пристукнутой массой на соседний стул и тоже устремляет взгляд вдаль, где на горизонте потихонечку начинает загораться первый день в году.