Новогодний скандал: инструкция по выживанию для виноватых (СИ) - Раевская Полина - Страница 42

Работа ради работы, как правильно заметил Гриша, а в остатке из точек соприкосновения — быт, обязанности, секс на скорую руку скорее для здоровья, чем из чувств и бесконечная усталость, после которой быть вовлеченным в дела друг друга просто не получается.

— Мне не хватало твоей мудрости, выдержанности, трезвого взгляда, — вторя ее мыслям, берет Гриша ее руку в свою. — Это не обвинение или намек на что-то. Нет. Я проебался по полной программе, и виноват. Но я хочу, чтобы ты знала, я никогда не сравнивал, не искал лучше и вообще не думал о других женщинах. Это дерьмо не про тебя, а про то, что я — долбаеб, не справившийся с собственный успехом. Будь я на твоем месте, наверное, послал бы его. Но ведь ты не я. Ты — гораздо умнее, а я — хоть и идиот, но идиот, который умеет учиться на своих ошибках. Поэтому прошу тебя, дай ему шанс, дай нам с тобой шанс вспомнить, зачем мы все это наживали и столько работали. Дай нам шанс на жизнь, о которой мы с тобой мечтали.

Могла ли Диля ему отказать? Конечно. Но сейчас она не отказывала в первую очередь себе в той вере, что еще теплилась в ней, глядя в эти открытые, лишенные привычной самоуверенности глаза, будто ничейного, уличного пса, который молит тебя забрать его к себе домой.

— Хорошо, давай попробуем, — выдыхает она едва слышно и сжимает горячую ладонь, глядя, как потухший взгляд загорается счастливым блеском, а вместе с ним что-то такое обнадеживающее зарождается в ее собственной душе. Еще совсем крошечное, хрупкое, которому придется пробиваться через асфальтированные пласты недоверия, вскипающей по временам обиды, злости и физического отторжения, но под неустанной заботой столь решительного, упрямого, а главное — любящего человека, как Кобелев, вполне имеющее шансы окрепнуть и вновь расцвести на обломках былого.

Эпилог

4 месяца спустя

— Папа, это что, квадроцикл? — крича на весь двор, несутся Саша с Аришей наперегонки, не отрывая взглядов от прицепа позади Рейндж Ровера.

Гриша, довольный реакцией на сюрприз, улыбается во все тридцать два и, потрепав восторженных детей по макушкам, спешит Диле навстречу.

— Привет, жизнь моя, — забирает он у нее огромный букет роз и, наклонившись, целует в губы с чувством и желанием, что теперь перманентно накрывало их обоих с головой, будто им снова по двадцать.

За эти месяцы они прошли непростой путь от полнейшего физического отторжения и брезгливости со стороны Дили, до сегодняшней, кипящей в венах потребности друг в друге, словно весна случилась не только за окном, но и в их отношениях: цветущая пышным, сочным цветом, набирающая космический рост и силу, которую у них едва получилось контролировать.

Вот и сейчас с трудом отрываются друг от друга, вспоминая, что вообще-то находятся на улице и в нескольких метрах от них дети, готовые, между прочим, залезть в прицеп.

— Саша, еб твою ма….

— Гриша! — тут же обрывает Диля и едва слышно, насмешливо добавляет. — Так-то еще не еб.

У Кобелева на мгновение разве что лицо не вытягивается, а потом он заливисто хохочет.

— Ну, я собираюсь в ближайшее время исправить этот косяк, — шепчет проникновенно и, подмигнув, уходит снимать детей с прицепа.

Диля, слегка зардевшись, качает головой, а уже через секунду сама готова материться, ибо букет небрежно брошенный на прицеп, валится на асфальт.

— Гриша, елки-палки!

— Ну, я же не специально, жизнь моя, — разводит он руками, на которых, как обезьянки повисли неугомонные двойняшки. Диля тяжело вздыхает, глядя на свою любимую троицу, бросившуюся уже через секунду играть в салочки, и поднимает букет, окидывая его хмурым взглядом.

Похоже, придется заезжать за новым. Дарить свекрови мятые, пыльные розы на юбилей — так себе жест.

— Дети садитесь в машину, иначе опоздаем к бабушке! — распоряжается Диля, но ее будто не слышат. — Гриша, ну что за ерунда?! Приедем на дачу, и сколько хотите носитесь!

— Так, дети, все, не злим маму, — перехватив Аришку и усадив себе на плечо, останавливает Кобелев баловство, и усаживает хохочущих детей в машину под строгим надзором жены, которую чмокает в насупившийся носик прежде, чем сесть за руль.

И все, Диля разом сдувается, единственное на что ее хватает — это не расплыться улыбающейся лужицей, но миссия невыполнима, когда дело касается детей, весело щебечущих обо всем вокруг, что Гриша активно поддерживает, вникая во все, что те говорят.

Вообще он, как и собирался, сбавил обороты в работе, и теперь много времени посвящал семье, Диля тоже старалась не отставать и, наверное, именно это обоюдное стремление во многом помогло им наладить тот неловкий поначалу контакт.

— Ты расскажешь мне, наконец, что это за история с “болезнью” мамы, а то Ася пишет спрашивает, а я не знаю, что отвечать, — когда дети переключаются на игры в планшете, спрашивает Диля у Гриши. — Что вы опять мутите с Игорем? Сначала у него были выборы, теперь это, а дальше что? Очередной скандал и испорченный праздник? Мало было Нового года?

— Не нагнетай, жизнь моя. Им надо дать возможность поговорить нормально, выяснить все. Любят же друг друга.

— Угу, Игорь так любит, что надо сильно постараться, чтобы это понять, — скептически отзывается Диля, не разделяя Гришины миротворческие идеи, тем более, зная решительный настрой самой Аси, но опять же переупрямить Кобелевых, если они что-то задумали — очередная невыполнимая миссия.

— Вот и постараемся, — подтверждая ее мысли, парирует Гриша с энтузиазмом. — Даже, если и скандал, ничего страшного, зато разберутся. Мы же разобрались.

У Дили вырывается смешок. Аргумент, конечно, тот еще, но, наверное, стоит признать, что без того новогоднего спектакля и последующих событий, послуживших катализатором, они бы с Гришей, если ни расстались, то раза в три медленнее пришли к тому, к чему пришли сейчас.

— Вы своими постановками точно маму до сердечного приступа доведете, — пускает она тяжелую артиллерию, но Кобелев не был бы собой, если бы у него не было все схвачено.

— Мама в курсе происходящего и она в деле, — подмигивает он, а у Дили глаза на лоб лезут.

— Так она и в прошлый раз была в курсе, получается?

— Нет, тогда я ничего не продумал и действовал на авось.

— М-м-м, а теперь значит, ошибки учтены?

Гриша на это только разводит руками, мол, сорри, не мы такие — жизнь вынуждает, а Диля в очередной раз неодобрительно качает головой.

— Что мне мешает рассказать про ваш сабантуй Асе? — спрашивает она лукаво, чтобы так сказать, в очередной раз спустить своего самодура с небес на Землю, а то смотрите-ка, продумал он все.

— Возможно, вера в то, что мы Кобелевы — не совсем пропащий народ? — нахально предполагает он.

Что ж, резонно. Диля действительно верила, ибо с одним она вместе повзрослела и стала той, кто она есть сейчас, другие — выросли на ее глазах и, надо признать, не без ее участия и вклада, а она вкладывала лишь самое лучшее. Насколько оно дало свои плоды — вопрос спорный, но надеяться-то можно.

Вскоре они подъезжают к даче. Гриша, сигналя на всю округу, оповещает об этом. Пока он паркуется в веренице машин у коттеджа с огромной верандой, на которой уже расположилась вся их огромная, шумная семья, некоторые выходят их встречать на улицу.

— Тёщенька, золотая моя, любимая, — голосит Гриша, выпорхнув из машины и не заметив Алию Омаровну в числе встречающих.

После того, как он узнал, что она стояла горой за то, чтобы его капитал и так уж и быть он вместе с ним, оставался в семье, любовь его к теще приобрела особую ласку и нежность.

— Помилуй Всевышний, лучше бы ты с ним развелась, — открещивается она, раздраженно поправляя платок после Гришиных объятий, полных неизбывной зятьковской любви.

Все разражаются веселым смехом, и Диле тоже смешно, а еще легко-легко.

Больше нет неловкости и стыда за свое решение дать Кобелеву шанс, она перестала загоняться, как в первое время, по поводу, кто и что скажет.