Детка! Я сломаю тебя! - Михаль Татьяна - Страница 12

– Твою мать… Милана, ты решила пропесочить мне мозги? Ты вроде на факультете искусства учишься, а не на психологии! – зарычал я в последней попытке защититься насмешкой.

– Кто его обидел? Отец? Мать? Всё идёт из детства. Меня вот тоже отгородили от любви и нежности. Мама, отец и старшая сестра решили сделать вид, что я… ну, просто предмет мебели. Приложение, которое идёт по умолчанию. Которое хочется удалить, а не выходит. Но со мной всё понятно… А вот тебя… тебя не просто обидели. Тебя… сломали…

Я не выдержал.

Резко отвернулся, уткнулся лбом в холодную стену, зажмурился.

Она говорила о боли, которую я годами запирал в самом дальнем, самом тёмном чулане своей души.

Она, как та самая ядовитая змея, проскользнула туда, куда не должен был проникать никто.

– Милана… уйди. Вызови такси и уходи. Я оплачу… – мой голос прозвучал хрипло, устало.

Я просил.

Впервые я не приказывал, а просил.

– Нет. Не уйду. Сначала твои раны обработаю.

Она снова сказала «нет».

Как она смеет?

Я обернулся, и из моей груди вырвался рык, полный бессилия:

– Иди отсюда нахер! Прямо сейчас!

Она лишь посмотрела на моё лицо, на синяки и рассечение.

– Если не обработать твоё лицо, то может случиться заражение крови. Потом будет сепсис, и ты умрёшь… – сказала она с убийственной, какой-то тупой детской логикой.

Я издал короткий, нервный смешок, граничащий с истерикой.

– Ты же сказала, я на байке разобьюсь.

Она пожала плечами

– Смерть может изменить свой сценарий. Где у тебя аптечка? В ванной или на кухне?

И она, блять, просто развернулась и направилась в ванную.

Уверенно так.

Как будто она здесь живет.

Как будто имеет на это право.

Я стоял посреди спальни, раздетый по пояс, в засохшей крови на морде и синяках, и чувствовал себя полным идиотом.

Эта хрупкая девчонка только что пережила мою попытку запугивания, выслушала мои вопли, и теперь спокойно собиралась обработать мне раны.

Она была либо святая, либо законченная кретинка.

А я, похоже, был готов позволить ей это сделать.

Потому что впервые за много лет кто-то не убегал от меня.

А оставался.

Даже когда я безумно орал «уходи».

Глава 8

Понимать чужую боль – это не слабость. Это оружие. Иногда – единственное, что может пробить броню…

* * *

– МИЛАНА —

– Где у тебя аптечка? В ванной или на кухне?

Слова вылетели из меня сами, подкреплённые внезапной, ослепительной ясностью.

Пока он кричал, метался, пытался выставить себя монстром, я увидела его настоящего сквозь этот театр.

Увидела не злого парня, а того самого мальчика, которого когда-то сломали.

Меня ведь тоже сломали.

Не криком, а ледяным молчанием.

Не кулаками, а взглядами, полными страха и отвращения.

Меня запирали, пытаясь «вылечить» от моего дара, и я знала, как это – чувствовать себя ошибкой, нежеланным приложением к чужой жизни.

Но его боль… она была громче.

Гораздо громче.

Она кричала из каждого жеста, из каждой сжатой мышцы на его теле, из каждой вспышки ярости в глазах.

Его не просто обидели.

Его сожгли дотла и оставили догорать в одиночестве.

И теперь он сам подбрасывал в этот огонь всё, что мог найти – драки, скорость, риск, цинизм…

Лишь бы не чувствовать леденящего холода пустоты, что осталась после.

И я поняла.

Он боялся, что кто-то увидит под маской ту самую выжженную пустошь и решит, что её стоит жалеть.

Жалость его унижала.

Она ставила его в позицию жертвы.

А он выбрал быть тираном.

Это была его защита.

Но я не испытывала к нему жалости.

Я испытывала… узнавание.

И дикое, отчаянное желание протянуть руку через ту пропасть одиночества, что разделяла нас.

Хотелось сказать: «Я вижу тебя, Дан. И я не убегу».

Поэтому, когда он рявкнул «уходи», я сказала «нет».

И пошла искать аптечку.

Это был простой, понятный, земной шаг.

Просто забота.

То, чего, я была уверена, ему не давал никто.

Ванная комната была выдержана в том же ледяном стиле.

Чёрная плитка, хромированные смесители, огромное зеркало.

Но на идеальной поверхности умывальника валялось лезвие для бритья с засохшей пеной и пустой флакон дорогого лосьона после бритья.

На полу – скомканное полотенце.

Бардак был не грязным, а… усталым.

Как будто у того, кто здесь жил, не было сил поддерживать и этот фасад безупречности.

Я открыла шкафчик над раковиной.

Там были мужские принадлежности для умывания, бритья, паста, щётка…

Так, не то.

Потом я открыла комод из чёрного камня.

И там, среди свежих полотенец, нашла белую пластиковую коробку с красным крестом.

Я вернулась в спальню.

Данил стоял на том же месте, голый по пояс, со сжатыми кулаками, и смотрел на меня с таким выражением, словно я только что вывернула вселенную наизнанку.

В его глазах читался полный когнитивный диссонанс.

Его сценарий рухнул.

Я не убежала в слезах.

Я не поддалась на угрозы.

Я принесла аптечку.

И с невозмутимость, которой сама себе позавидовала, села на край огромной кровати, поставила коробку рядом и посмотрела на него.

Внутри всё ещё колотилось сердце, но это был уже не страх.

Это была решимость.

– Иди сюда, полечу тебя, – сказала мягко и поманила его пальцем. – Не бойся, я не кусаюсь…

Я сказала это почти шутливо, пытаясь снять напряжение.

Его лицо дрогнуло.

Он не двинулся с места, но его взгляд, тяжёлый и недоверчивый, скользнул с моего лица на аптечку и обратно.

Он был похож на дикого волка, которого подманивают едой, а он боится капкана.

Но я знала, что капкан для него – это одиночество.

А то, что я предлагала, было… чем-то другим.

Риском другого рода.

И мне нужно было, чтобы он его принял.

Хотя бы сейчас.

Хотя бы для того, чтобы обработать ссадины.

Чтобы доказать ему и себе, что он не безнадёжен.

Что его можно касаться не с целью причинить боль, а чтобы исцелить.

Или хотя бы попытаться.

– Ну? – прошептала я, стараясь, чтобы улыбка выглядела спокойной и ободряющей, а не нервной гримасой.

И тут же открыла аптечку.

Белый пластик хрустнул, обнажив аккуратные ряды лекарств, бинтов, ватных дисков.

Я достала всё необходимое – вату, хлоргексидин, заживляющую мазь с серебром, пластыри.

Простые, бытовые вещи, которые вдруг стали оружием в нашей странной войне.

Войне между его желанием разрушить себя и моим желанием его спасти.

Данил сделал один тяжёлый, нерешительный шаг.

Он всё ещё стоял как натянутая струна, готовый либо наорать, либо сорваться с места, чтобы сбежать.

– Ты понимаешь, насколько это абсурдно и тупо? – его голос прозвучал глухо, но в нём уже не было прежней злости.

Было отчаяние от того, что его попытка меня спугнуть провалилась.

Я склонила голову набок, рассматривая его.

У него красивое и сильное, но израненное тело.

И за всем этим скрывался потерянный мальчик, который не знает, что делать с нежностью, потому что слишком долго знал только боль.

– Помощь – это разве тупо и абсурдно? – мягко спросила его.

Он взъерошил волосы, нервным жестом провёл рукой по лицу, огляделся.

Словно искал поддержки у пустых стен, у молчаливой мебели.

Но в этой стильной коробке его квартиры не было никого, кто мог бы подтвердить его право быть несчастным и одиноким.

Только я.

Потом он предпринял последнюю, жалкую попытку сбежать.

Не физически, а эмоционально.

– Милана, я не нуждаюсь в помощи. И не надо мне ничего обрабатывать. Само всё заживёт…

В его голосе прозвучала привычная бравада, но она была такой хрупкой, что рассыпалась в воздухе, не долетев до меня.

Он повторял заученную мантру.