Капитан. Часть 2. Назад в СССР (СИ) - Гаусс Максим - Страница 21

— Да йопта! — выругался Михалыч. — Сами забить не можете?

— Так это твоя работа! И только ты с собой инструменты таскаешь.

— Ладно, сейчас…

Крупная тень упала на ящик. Я замер, практически перестав дышать. Потом скрипнуло железо, и в щель вонзился конец гвоздя. Удар молотка прозвучал оглушительно, прямо над ухом. Древесина вздрогнула.

Еще удар. Еще.

Я стиснул зубы, чувствуя, как вибрация от каждого удара проходит через все тело, отдаваясь тупой болью в затылке. Михалыч, кем бы он ни был, забивал гвозди быстро, наверное, даже профессионально, с тем самым русским «и так сойдет». Сверху, снизу, сбоку. Свет в щели почти везде пропал. Наступила практически полная темнота, пахнущая сырым деревом и пылью.

Потом шаги отдалились. Раздались крики, далекий грохот.

Я стоял, не шевелясь, слушая стук собственного сердца. Оно билось так громко, что, казалось, его услышат на палубе. На самом деле, это, конечно, ерунда — его слышал только я. Прошло несколько минут, которые показались вечностью. Потом рядом заработал двигатель — визгливый, надрывный. Наверное, это был автопогрузчик.

Раздался скрежет металла о бетон. Ящик, в котором я фактически был замурован, вздрогнул, потом приподнялся. Меня бросило на бок, я ударился головой о внутреннюю перегородку. Часть ящиков с маслом съехала на меня, едва не раздавив. Напрягшись всем телом, я превратился в единую мышцу, сопротивляющуюся болтанке. Нормально. Потом качка усилилась, но я умудрился занять такую позицию, что было хотя и неудобно, но терпимо.

Автопогрузчик вез меня куда-то по пирсу. Вернее, не только меня, а еще и груз оливкового масла, которое сначала загрузят в трюм, потом перевезут, а затем выгрузят где-то еще. Ну, так я думал.

Сквозь дерево доносился гул порта, но он постепенно стихал, заглушаемый новыми звуками — металлическим лязгом, криками на русском, скрипом тросов. Ящик остановился, его медленно поставили на что-то твердое. Потом резкий рывок вверх — да так, что едва желудок не ушел в пятки. Скорее всего, это уже кран.

Меня поднимали, качали. Внутри ящика все ходуном ходило, бутылки с маслом зазвенели тонким, жалобным перезвоном. Качка еще больше усилилась — значит, мы уже над палубой, а следствие качки это порывы ветра.

Это длилось несколько секунд. Потом — мягкий, но тяжелый удар. Ящик поставили на бок, получается, теперь я лежал сверху на бутылках. Лязгнули металлические крюки. Рядом упали еще несколько ящиков, грохот оглушил. Потом все стихло.

Лежать, прислушиваясь к новым звукам было неудобно. Слышалась только равномерная, мощная вибрация и гул, исходящие от самого судна. Глухой рокот работающих где-то внизу корабельных двигателей. Корабль оживал.

Прошло еще минут десять. Потом я услышал скрип тяжелой двери и голоса, уже совсем близко.

— Серега, эти в трюм два, к остальному хламу. Капитан сказал, чтоб все было убрано до отхода!

— Да блин, трюм, резиновый, что ли? Уже и так все забито под завязку!

— Не ной. Давай, быстрее. Еще в третий контейнер нужно загрузить.

— Ладно, ладно! Только не читай лекции, что мне за работу платят, а не за нытье!

Раздался скрежет, и ящик снова дернулся. Теперь его неторопливо везли, по-видимому, на специальной тележке. Меня трясло и бросало из стороны в сторону. Спуск. Крутой уклон. Мы ехали куда-то вниз, в чрево корабля. Постепенно, воздух здесь стал другим — спертым, насыщенным запахами мазута, ржавчины, старого железа и сырости. Ну да, это грузовой трюм.

Вообще, теплоход «Разин» был достаточно большим кораблем, за время маршрута осуществлявшего не одну догрузку и разгрузку. Было ли такое в СССР — не знаю. Хотя, я в этом не и разбираюсь. Но я точно запомнил, что флаг при нем был советским. Такое ни с чем не перепутаешь.

Наконец, движение прекратилось. Ящик с грохотом поставили на пол, и почти сразу же раздался тяжелый, оглушительный звук захлопывающейся металлической двери. Гулкий лязг замка. И потом — тишина. Сквозь толщу дерева и стали доносился все тот же гул машин, но приглушенный, далекий. Частота только изменилась.

Я теперь на корабле и меня, судя по всему, никто не видел. Проникновение удалось.

Вот только, получается, я заперт. Причем основательно. Первой реакцией, естественно, была паника. Но совсем не долго, я почти сразу взял себя в руки — это было не сложно с моим-то опытом. И везением попадать в сложные ситуации.

Темнота давила, сжимала грудь. Воздуха, казалось, становилось все меньше. Но это ерунда, ящик-то не герметичен и воздуха вокруг предостаточно. Просто человеческий мозг, ориентируясь на органы чувств, пока еще не понимал, что происходит и как себя вести.

Я дернулся, уперся спиной в крышку, а руками в ящики с маслом. Гвозди, забитые мастером на все руки Михалычем, сидели чуть ли не намертво. Я попробовал ударить локтем, но не вышло. Слишком мало свободного пространства для удара. Попробовал поддеть крышку пальцами, тоже бесполезно. Вспомнил про свою монтировку, что я успел прихватить ранее. С трудом наклонившись, скрючившись, я нащупал свернутый валик с жилеткой. Монтировка была там.

Я вытянул ее, хотя в темноте это было непросто и неудобно, много шума. Наконец, зафиксировал заостренный конец в щель между крышкой и боковиной. Поддел.

Налег. Сухая древесина затрещала, но не поддалась.

Я изменил угол, практически наощупь нашел место, где гвоздь, вроде бы, вошел не до конца. Снова давление. Раздался противный скрип, и одна из досок крышки все-таки оторвалась с хрустом, но не полностью, лишь отошла на пару сантиметров. Света внутри почти не прибавилось, но появилась щель для большего рычага. Вставив монтировку глубже, я использовал вес всего тела. В мышцах отдало болью.

Наконец, с громким треском, который в тишине трюма прозвучал будто сухой выстрел, крышка все-таки отлетела.

Я с трудом выкарабкался наружу. Затекшие мышцы ныли, по всему телу разлилась знакомая боль. Эх, отвыкло мое тело от афганских будней, от скачек по горам. Все-таки, сначала длительное лечение в госпитале, потом реабилитация, несколько месяцев кабинетной аналитической работы. Да, был небольшой курс переподготовки непосредственно перед операцией «Эхо», но то так, ерунда.

Несколько секунд я просто лежал на холодном, грязном металлическом полу, жадно глотая спертый, но прохладный воздух. Сердце колотилось, отливая болью в висках. Я весь вспотел.

Выбрался. Теперь я в грузовом трюме советского теплохода, уходящего в неизвестном направлении. И, судя по всему, трюм может быть заперт снаружи. Уж не знаю, никогда на таких судах не оказывался.

Помещение представляло собой огромное, слабо освещенное пространство. Высоко под потолком тускло горели несколько защищенных ламп дежурного освещения. Воздух здесь был насыщен поднятой ранее пылью, которая теперь висела в лучах света, словно туман. Вокруг, уходя в темноту, громоздились штабеля ящиков, тюков, какое-то большое оборудование в брезентовых чехлах. Еще были стальные контейнеры, которые занимали отдельную часть трюма. Один из них был вскрыт — засовы открыты, а дверь распахнута. Это показалось мне странным. Но мало ли, может это отдельный контейнер, который стоит тут всегда?

Двинулся дальше.

В углу виднелась аккуратные штабели таких же ящиков с маслом, как и тот, что стал моим средством перемещения на корабль. Гигантская стальная дверь, через которую мой ящик, да и все остальные тоже доставили внутрь, оказалась герметично закрытой.

Осмотрев ее, я не нашел никакого механизма открытия изнутри — только маховик аварийного клапана, который, судя по всему, вел не наружу, а в соседний отсек. Сбоку, под другой грудой ящиков я увидел в полу придавленный люк. Ящики-то с него отодвинул, а вот сам люк поднять не смог, потому что у него не было ручки, за которую можно было бы ухватиться. Просунуть бы в пазы что-то длинное и узкое, да только моя короткая монтировка не подходила.

Нужно было выбираться отсюда. Но только осторожно.

Если на теплоходе «Разин» есть посторонние, то они здесь только с одной целью — устроить мне ловушку. А может и нет. Вполне возможно, что я себе накрутил и ничего страшного тут нет. Что этот корабль — просто напросто советское грузовое судно, которое бороздит моря и океаны. Что просто тот диктофон, с указанием места встречи, не должен был попасть мне руки… Или, наоборот, должен. А снайпер… Черт его знает! Голова шла кругом. Присутствовало ощущение, будто я делаю что-то не то. И все же, чуйка давала о себе знать.