Леонид. Время решений (СИ) - Коллингвуд Виктор - Страница 34

И тут меня словно током ударило.

Глава 13

В голове с сухим щелчком встал на место последний кусочек пазла, который мучил меня после разговора с Берзиным.

«Записать не на чем… Пластинки короткие… Минута записи, потом менять надо… Рваный разговор…»

В задумчивости я бросил взгляд на бобину с фильмом.

Звуковое кино. Полтора часа непрерывного звука! Как они его записывают?

Почему я, идиот, зациклился на магнитофонах и виниле? Как дурак, искал технологии будущего или прошлого, а решение лежало прямо перед носом, в настоящем! Звуковое-то кино как то делают! Значит, технология звукозаписи СУЩЕСТВУЕТ!

И, пока вожди обсуждали достоинства советской комедии, я продолжал тупо смотреть, как механик, молодой парень с васильковыми петлицами на воротнике, сноровисто сматывал пленку обратно на бобину.

— Хорошая техника, — заметил я, кивнув на остывающий после киносеанса аппарат.

— Надежная, товарищ Брежнев, — охотно отозвался парень. — «Томск-4». Не подводит.

— Слушай, а как она звук пишет? Можешь показать?

Парень охотно объяснил:

— Вот, видите, вот эту дорожку? — спросил он, показывая зигзагообразную прорезь сбоку пленки, идущую вдоль кадра. Это оптическая фонограмма. Свет проходит через эту «гребенку», попадает на фотоэлемент и превращается в электрический сигнал. А потом — в динамик. Это — система Тагера, но есть и наша, шоринская.

— Шоринская? — переспросил я.

— Ну да. Советского инженера, Александра Федоровича Шорина. У него вообще аппараты хитрые есть — шоринофоны. Они пишут звук механически. Резцом прямо по пленке, как на пластинку, наносится тонкая дорожка.

— И много влезает? — как бы невзначай поинтересовался я. — На одну такую коробку?

Механик пожал плечами.

— Если кино показывать, как сейчас, на двадцать четыре кадра в секунду — то минут десять-пятнадцать. А если… — он на секунду задумался. — Если качество не важно, скажем, просто речь записать, диспетчерскую сводку или доклад, то можно скорость в пять раз снизить. Плюс у Шорина есть адаптеры, они восемь дорожек в ряд режут. Туда-сюда гоняют.

— И сколько в итоге? — я почувствовал, как сердце колотится в ребра.

— Да часов восемь, наверное, можно втиснуть. А то и больше, если рулон километровый зарядить. Кинохроникеры такие ящики любят — поставил в углу, и пусть пишет весь съезд, только пленку успевай проявлять.

Тут меня просто прострелило. Вот оно. Восемь часов. Непрерывно!

Вот на эту-то хреновину мы и запишем задушевные беседы неврастеника Николаева и этой энкавэдэшной сволочи, Перельмуттера. Не нужно менять пластинки каждую минуту, не нужно сидеть у аппарата. Поставил «ящик» в квартире, вывел микрофон — и у тебя полная картина дня.

— А в «Москино» такая шутка есть?

— В «Москинокомбинате»? Конечно, и не одна!

— Спасибо, друг, — я похлопал механика по плечу. — Просветил.

— Товарищ Брежнев? — окликнул меня Сталин. — Вы чего там застряли? Пленку изучаете?

Когда я обернулся, на лице моем, должно быть, блуждала совершенно глупая, шальная улыбка.

— Изучаю, товарищ Сталин. Спасибо вам за кино. Вы даже не представляете, какую идею вы мне сейчас подали…

Когда я присоединился к остальным, гости уже разъезжались. Черные лимузины, урча моторами, один за другим отчаливали от дачи, увозя наркомов в Москву. Сталин стоял у перил, накинув на плечи солдатскую шинель. Веселье «Веселых ребят» выветрилось, и на его лице снова проступила та самая усталость и одиночество, которые я заметил, когда мы говорили о Светлане.

В ожидании «своей» машины я отозвал Сталина в сторону.

— Иосиф Виссарионович, — тихо начал я, — вы давеча сетовали, что в доме женской руки не хватает. Что за дочкой присмотра нет, да и быт… хромает.

Сталин покосился на меня, пыхнув трубкой.

— Нэ хватает. Охрана в каше не разбирается, да и не до того им. А жэнский персонал ОГПУ… бестолковый.

— У меня есть человек, — вкрадчиво продолжил я. — Валентина Васильевна Истомина. Сейчас у нас работает, Лиде помогает.

Вождь насторожился, повернувшись ко мне всем корпусом.

— Кто такая? Откуда?

— Из наших. Я её из столовой ЦК на Старой площади взял. Кадровая, проверенная ОГПУ вдоль и поперек, анкета чистая, как слеза. Сибирячка.

Сделав паузу, подбирая аргументы, что ударили бы точно в цель, продолжил:

— Характер золотой. Молчаливая — слова лишнего не вытянешь, могила. Чистоплотная до скрипа. А готовит… Иосиф Виссарионович, у неё борщи такие, что ложку проглотишь. И за детьми смотреть умеет, строгая, но добрая. Могу уступить.

Сталин хмыкнул, разглядывая меня с интересом.

— Уступить? Щедрый вы человек, товарищ Брежнев. А самим не в тягость будет? Жена не обидится, что такую помощницу увели?

— Не обидится, — успокоил я. — У нас мама есть, Наталья Денисовна. Она старой закалки, ревнует к кухне, никому поварешку доверять не хочет. Ей Валя только мешает, тесно им двум хозяйкам на одной кухне. А здесь… здесь она на прямо своем месте будет.

Сталин помолчал, взвешивая. Предложение, конечно, неожиданное. Впрочем, рекомендация «из столовой ЦК» и мое личное поручительство перевесили.

— Ну, если так… — медленно произнес он. — Спасибо, Леонид Ильич. Попробуем. Если приживется — буду должен.

Он поднял руку, подзывая начальника охраны, который дежурил у калитки.

— Николай!

Власик мгновенно материализовался из темноты.

— Слушаю, товарищ Сталин.

— Товарищ Брежнев человека рекомендует. В штат обслуги. Завтра с утра машину пришли к нему, забери. Женщина, из цековских.

Власик метнул на меня быстрый, ревнивый взгляд — не любил, когда кто-то вмешивался в его епархию, — но перечить не посмел.

— Понял. Проверим?

— Проверь, конечно, порядок есть порядок. Но без фанатизма, раз органы уже проверяли. Пусть хозяйством займется. И чтобы Светлану кормила нормально.

— Будет исполнено.

Сталин протянул мне руку. Ладонь была сухой и жесткой.

— Спокойной ночи, Леонид Ильич. И спасибо за… бдительность. Во всех вопросах.

— Спокойной ночи, товарищ Сталин.

Попрощавшись, я спустился к машине, чувствуя, как отпускает напряжение. «Паккард» мягко тронулся, увозя меня прочь.

Дело сделано. Завтра «Валечка» — будущая хозяйка Ближней дачи и самый доверенный для Сталина человек — войдет в этот дом с моей подачи. А я знаю как прижать сукина сына Медведя. Немедленно — на Потылиху, в «Москинокомбинат». Борис Шумяцкий, старый знакомый по новогодним празднествам, поможет. Аппаратуру изымем «для нужд ЦК», а техники Берзина спрячут ее в квартире Николаева.

Вскоре казенный «Паккард» мягко ткнулся носом в бордюр у подъезда Дома на набережной. Часы на приборной панели показывали начало пятого.

Водитель, не оборачиваясь, разблокировал дверь.

— Доброй ночи, товарищ Брежнев.

— И вам хорошо отдохнуть, — ответил я, выбираясь в прохладную, влажную предрассветную мглу.

Правительственный лимузин с тихим урчанием растворился в предутреннем тумане. Я остался один перед громадой дома. В окнах было темно, лишь редкие желтые квадраты говорили о том, что у бессонницы в Москве нет званий и рангов.

Вахтер НКВД в подъезде, увидев меня, вскочил и отдал честь, но я лишь махнул рукой, приложив палец к губам. Тише. Люди спят.

Лифт гудел, поднимая меня на этаж. Медленно, стараясь не щелкнуть, повернул ключ в замке.

Квартира встретила запахом дома — детским мылом, сдобным тестом и тем особым уютом, которого так не хватало в казенных интерьерах. В спальне горел ночник. Лида сидела в кресле, закутавшись в шаль. На коленях лежала открытая книга, но взгляд жены был устремлен в темноту коридора. Увидев меня, она вздрогнула, и книга с глухим стуком упала на пол.

— Леня… — выдохнула она, прижимая ладонь к груди. — Ты? Господи…

В её глазах стояли слезы.

Я тут же бросился к ней, обнимая за плечи. Она была напряжена, как струна.