Леонид. Время решений (СИ) - Коллингвуд Виктор - Страница 36

— Александр Федорович, — я положил руку ему на плечо. — Считайте это полевыми испытаниями особой государственной важности. Если аппарат не подведет — я лично буду ходатайствовать о премии.

Шумяцкий за спиной изобретателя сделал страшные глаза и кивнул: мол, отдавай, не спорь.

Обратный путь до центра занял минут двадцать. «Студебеккер» летел как птица, распугивая сигналом редких извозчиков и неповоротливые «полуторки». Но уже на подступах к Арбату, когда я закладывал вираж в переулок, мощный мотор вдруг чихнул. Раз, другой. Тяга пропала, машина дернулась, словно споткнувшись.

Я бросил взгляд на приборную панель. Стрелка уровня топлива лежала на ограничителе, укоризненно указывая на «Empty».

Черт. Восьмицилиндровый «американец» любил покушать, а я в суматохе последних суток — дача, ночной рейс, утренняя гонка — совсем забыл про бак. Пришлось сбросить газ и, молясь всем автомобильным богам, дотягивать последние метры буквально на парах бензина.

К массивным воротам особняка на Знаменке — штаб-квартире Разведупра — я подкатил уже накатом, в полной тишине заглохшего двигателя, чудом не встав посреди улицы. Начальник ГРУ ждал бумаг или докладов, но когда я начал заносить в прихожую деревянные кофры с маркировкой «Москинокомбинат», его брови поползли вверх.

— Вы решили переквалифицироваться в таперы, Леонид Ильич?

— Хуже, Ян Карлович. В звукооператоры.

Вскрыв одни ящик, я показал его содержимое:

— Это шоринофон. Пишет звук на кинопленку. Восемь часов непрерывной записи. Никаких смен пластинок, никаких пауз.

Берзин подошел ближе, разглядывая сапфировый резец.

— Восемь часов? — переспросил он. — Ну, это совсем другое дело!

— Да. Ваши техники должны спрятать это в квартире соседей. Микрофон вывести через стену или вентиляцию. Когда к Николаеву вновь явится кто-то подозрительный — пускайте запись. Если нужны подробности — берите самого изобретателя, Шорина. Пусть расскажет и покажет, что, куда, и как.

— Сделаем, — кивнул Берзин. — Громоздко, конечно, но результат того стоит. Если этот ваш Николаев действительно что-то замышляет, мы услышим все. Даже как он дышит.

Совсем уж собравшись уходить, я вдруг вспомни про свою проблему.

— Да, Ян Карлович. И можете распорядиться заправить мою машину?

Берзин понимающе хмыкнул.

— Не получили талоны на бензин? Конечно, поможем!

Возвращаясь в свой рабочий кабинет, я мрачно размышлял над бензиновой дилеммой. Достать в Москве бензин «за просто так» было невозможно. Его отпускают по талонам, которые сначала надо где-то получить. Причем частникам раздобыть эти талоны почти невозможно (как, впрочем. и саму машину). Придется решать вопрос… радикально.

Кабинет на Старой площади встретил меня запахом остывшего чая и какой-то казенной, бумажной пылью.

Дмитрий Устинов уже был на ногах. Кожаный диван, служивший ему ночлегом, был аккуратно застелен, сам он успел где-то побриться и выглядел свежим, хотя красные прожилки в глазах выдавали хронический недосып. Мой приставной стол напоминал баррикаду — он был завален справочниками по металлургии, геологическими картами и американскими каталогами.

— Доброе утро, Леонид Ильич.

— Доброе, Дима.

Повесив пиджак на спинку стула, я окинул помощника критическим взглядом.

— Как спалось, квартирант? Бока не намял?

— По-царски, — отмахнулся Устинов, хотя я заметил, как он невольно потянул спину. — Тихо, тепло, телефон под рукой. Лучше, чем в общежитии, где койки в два яруса.

— По-царски, говоришь? Ну, это мы поправим. Царям дворцы положены, а не казенная кожа.

Я вытащил из стопки чистый лист бумаги и придвинул к нему.

— Бери ручку. Пиши шапку: «Управляющему делами тов. Самсонову Т. П.».

Устинов замер.

— Самсонову? Тимофею Петровичу? Это же…

— Да -да, тот самый человек, который решает, кто в Москве живет, а кто существует, — кивнул я. — Пиши: «Заявление. Прошу выделить отдельную жилплощадь в связи с особо важным государственным заданием и ненормированным рабочим днем».

Я вспомнил свой визит к Самсонову — этот невысокий человек с цепким взглядом тогда без лишних эмоций, по одному звонку сверху, решил мой квартирный вопрос.

— Я визу поставлю: «Ходатайствую. Ценный специалист». Тимофей Петрович меня помнит, мы с ним нашли общий язык. Он мужик сухой, но деловой. Если поймет, что ты не просто так штаны просиживаешь, а металлургию поднимаешь — даст ордер. Может, в «Метрополь», а может, и в дом какой новый. Хватит тебе по углам мыкаться. Негоже, когда главный технолог страны на работе ночует.

Устинов, немного смущенный такой заботой, быстро, своим четким инженерным почерком набросал текст.

— Спасибо, Леонид Ильич.

— Потом спасибо скажешь, на новоселье. Бумагу в канцелярию сдай, пусть зарегистрируют и Самсонову в папку положат. А теперь к делу!

Закатав рукава рубашки, я подошел к карте.

— А сейчас давай «посчитаем фундамент» нашей индустрии. Мы с тобой добыли технологии. Печи для вакуумной плавки, рецепты жаропрочных сплавов, закалку ТВЧ. Это всё прекрасно. Это нужно для лопаток турбин, для новых моторов, для непробиваемой брони. Печи-то мы построим. А вот что мы в них плавить будем? Из чего суп варить?

Устинов нахмурился, доставая блокнот.

— В смысле — из чего? Из руды.

— Из какой руды? Где она? Мне нужна полная картина. Выясни и напиши мне к завтрашнему утру подробную аналитическую записку. Что у нас в стране с легирующими элементами. Никель, хром, вольфрам, молибден, титан, бор. Что с марганцем, танталом, кобальтом… И еще про уран узнай: где он и сколько его.

— Уран? — удивился Устинов. — Это же отходы радиевого производства!

Ну вот, и этот о том же. Ну никому не нужен уран в 1934 году!

— Узнай. Пригодится для… ну, в общем, пригодятся. Мне нужен общий баланс: сколько добываем, сколько потребляем и где дыры.

Устинов быстро записал задание, но карандаш не отложил.

— Сделаю, Леонид Ильич. Только про никель я вам и без записки доложу. Прямо сейчас.

— И что с ним?

— Беда, — коротко ответил Дмитрий. — У нас всего один завод, Уфалейский на Урале. И тот, считай, не работает. Запустили в начале года, но технология сырая, печи горят, футеровка не держит. Выход металла — слезы. А импорт нам перекрывают. Без никеля мы броню варить не сможем, она колоться будет, как стекло.

Тут я крепко задумался.

Никель крайне нужен. Его очень много надо и на гарфилдовскую сталь, из которой делают гусеничные траки, и на лопатки турбин реактивных двигателей, на производство которых я не так давно ангажировал Микулина. А никеля-то, оказывается, и нет! А ведь в нашей стране с ним никогда не было проблемы… с тех пор, как был построен Норникель.

В памяти всплыла картина из будущего. Гигантские, неисчерпаемые кладовые за Полярным кругом. Таймыр. Плато Путорана. Норильск.

Там, в вечной мерзлоте, лежала вся таблица Менделеева. Медь, никель, кобальт, платина. Но сейчас, в тридцать четвертом, там была только голая тундра, и, возможно, пара зимовий. Ни города, ни порта, ни железной дороги.

«Уфалей не спасет, — мелькнула холодная мысль. — Если Устинов говорит „слезы“, значит, танковой программы не будет. Нам нужен Норильск. И не через пять лет,а сейчас. Немедленно».

Я посмотрел на карту СССР, висевшую на стене. Взгляд уперся в белое пятно на севере Сибири.

Это была задача неподъемная для нормальной экономики. Но у нас была не нормальная экономика. У нас была мобилизация.

— Определенно, Урал это не потянет, — вслух произнес я. — Придется лезть на Север. Собирайся, Дима. Оставляй записку на потом. Едем в Наркомтяжпром. Будем товарища Орджоникидзе огорчать. Это его епархия: без Наркомтяжпрома мы эту глыбу не сдвинем.

Приемная наркома тяжелой промышленности напоминала штаб фронта в разгар наступления. Дым коромыслом, звон телефонов, беготня секретарей с папками, гул голосов. Здесь, на площади Ногина, билось сердце советской индустрии, и ритм этого сердца был бешеным.