Леонид. Время решений (СИ) - Коллингвуд Виктор - Страница 44

Когда все расселись, поднялся из-за стола и встал у карты.

— Товарищи, повестка одна. Ресурсы страны ограничены. Мы больше не будем строить всё и везде. Каждый завод получает свою специализацию. Каждый конструктор — свой кусок неба.

Туполев хмыкнул, выпуская облако дыма.

— Любопытно. И кто же будет делить?

— Вот мы сейчас и разделим — отрезал я сухо. — Если не договоримся — значит это сделают товарищи из Политбюро по своему усмотрению. Так что, сами понимаете… А теперь — слушайте внимательно.

Указка скользнула по карте.

— Завод номер один, Ходынка. Статус — Центральное конструкторское бюро. Здесь проектируются и доводятся до серии все истребители и штурмовики. Николай Николаевич и Александр Сергеевич остаются здесь, работают в условиях конкуренции за производственные мощности.

Поликарпов чуть расправил плечи. Яковлев кивнул.

— Завод номер двадцать два, Фили, — указка переместилась западнее, — передаётся под управление Андрея Николаевича. Специализация — тяжёлые бомбардировщики и транспортная авиация. Включая лицензионные «Дугласы», когда наладим производство.

Туполев подался вперёд.

— Позвольте, — недоуменно произнес он. — А истребительная тематика? У меня в работе проект скоростного перехватчика…

— Истребители — не ваша епархия, Андрей Николаевич, — оборвал его жёстко. — Вы не бог. Объять необъятное не выйдет. Займитесь транспортниками и бомбардировщиками. Стране они крайне нужны.

Туполев побагровел, но смолчал. Сигара в его пальцах хрустнула.

— Воронежский завод, — продолжил невозмутимо, — специализация на конструировании средних и фронтовых бомбардировщиков. Там будет свой координатор. Сергей Владимирович…

Ильюшин поднял голову.

— … вам предстоит ключевая роль. Здесь, в Москве, на Заводе номер один вы возглавите направление конструирование истребителей и однодвигательных штурмовиков. Фактически ваша роль — арбитр между конструкторами по производственным вопросам. Чтобы ни одни конструктор не говорил: мою машину не изготавливают, она не успеет на конкурс, а машина конкурента делается в первую очередь.

В глазах Ильюшина мелькнул острый интерес. Он понял расклад мгновенно: из «тёмной лошадки» его выводили в ферзи.

— Благодарю за доверие, Леонид Ильич.

— Доверие нужно оправдать машинами, а не словами. Жду от вас беспристрастности и компетентности.

Теперь пришло время перейти к главному. То, ради чего всё и затевалось

— И последнее, товарищи. Предлагаю революцию в подчинении.

Все замерли. Вопрос дележки власти — всегда самый острый.

— Директора перечисленных мною заводов должны подчиняться главным конструкторам в вопросах опытных работ. Для них главным показателем будет не количество выпущенных машин, а скорость внедрения новых образцов техники. Все их производственные мощности будут подчинены задаче обновления наших ВВС!

Тишина в кабинете сгустилась до звона.

— Это как? — первым опомнился Туполев. — Директор — это план, это снабжение, это…

— Директор — это исполнитель, — отрезал жёстко. — Если Николай Николаевич говорит, что деталь должна быть из дюраля, директор Воронин расшибётся в лепёшку, но достанет дюраль нужных характеристик, и не будет объяснять, почему фанера лучше и дешевле. А если Александру Сергеевичу нужно выпустить прототип к первому числу, он будет сделан к первому числу. Я не желаю выслушивать жалобы от конструкторов на то, что директора «гонят вал», а их заказы не выполняются, как недавно нам с товарищем Сталиным рассказывал Микулин. Товарищ Сталин поддержал эту схему в моторостроении. Почему бы не сделать того же в авиаотрасли?

Поликарпов смотрел на меня во все глаза. Для него, годами бившегося лбом о стену директорского самодурства, эти слова звучали как музыка. Остальные тоже явно были впечатлены.

— Конструктор отвечает за машину, — продолжил чеканить. — Директор отвечает за производство. Но приоритеты расставляет тот, кто понимает, какой самолёт нужен стране. А не тот, кому удобнее гнать вал из подручного материала.

Яковлев едва заметно улыбался. Ильюшин кивал, делая пометки в блокноте. Даже Туполев, при всём недовольстве урезанной вотчиной, признавал мою логику: конструкторская власть над производством была его давней мечтой.

— Завтра везу эту схему Хозяину, — подвёл черту. — Если он подпишет — через два года у нас будет авиапром. А не мебельные фабрики с моторами.

Совещание закончилось в тяжёлой, но рабочей атмосфере. Конструкторы расходились, негромко переговариваясь. Туполев буркнул что-то Ильюшину, тот коротко ответил. Поликарпов задержался у двери, обернулся — и впервые за эти дни в его взгляде мелькнуло что-то похожее на надежду.

Когда кабинет опустел, подошёл к окну. Над Москвой догорал закат, окрашивая крыши в багровые тона. Устинов молча собирал бумаги.

— Дима, — позвал негромко, — как думаешь, получится?

— Должно получиться, Леонид Ильич, — ответил он серьёзно. — Иначе зачем мы всё это затеяли?

Усмехнулся. Мальчишка прав. Отступать некуда.

Там, за окном, засыпала страна, которая ещё не знала, что через шесть лет ей предстоит самая страшная война в истории. Но у меня было шесть с лишним лет форы. И теперь — структура, которая позволит выжать из этих лет максимум.

Если Сталин подпишет.

Глава 16

Прошло несколько дней, а жилищный вопрос моего помощника все еще оставался в подвешенном состоянии. Дмитрий Устинов так и спал на моем кожаном диване, свернувшись калачиком и укрывшись собственным пиджаком. И это было не дело.

Как бы не был увлечен человек работой, но бытовая неустроенность может вымотать кого угодно.

Вот и сегодня. войдя в свой кабинет пораньше, я застал все ту же картину. Работавший до глубокой ночи Дмитрий Федорович еще спал. Я замер в дверях, глядя на будущего сталинского наркома вооружений и министра обороны СССР. Сейчас он напоминал не грозного технократа, а студента перед сессией, которого сморило прямо в библиотеке. Одна нога в ботинке свесилась с валика, рука под щекой, очки аккуратно сложены на тумбочке рядом с телефоном ВЧ.

«Черт знает что. Главный технолог страны, человек, который ворочает миллионами рублей и судьбами заводов, спит как вокзальный бродяга. Это не аскетизм, это бесхозяйственность. Невыспавшийся работник — это брак, ошибки и заторможенная реакция. А у нас цейтнот».

Я громко хлопнул дверью. Устинов вздрогнул, дернулся и едва не скатился на пол.

— Доброе утро, Дмитрий Федорович! — бодро поприветствовал я его, проходя к столу. — Подъем! Труба зовет, пора нам снова в забой. В наши любимые урановые рудники.

Устинов поспешно натянул пиджак, приглаживая вставшие дыбом вихры. Вид у него был виноватый.

— Простите, Леонид Ильич… Заработался с таблицами по легирующим. Проспал…

— Не извиняйся. Это я перед тобой виноват. Не смог добыть квартиру.

— Да у вас тут удобно. Грех жаловаться… — он потер затекшую шею.

— Грех, Дима, это когда у человека, отвечающего за обороноспособность державы, своего угла нет. Ладно, умывайся, приводи себя в порядок. Сегодня мы этот вопрос закроем.

Пока Устинов плескался у рукомойника в углу, я подошел к окну. Внизу, во внутреннем дворе ЦК, сиял вишневым лаком мой «Студебеккер». Красивая машина. Мощная.

И абсолютно бесполезная.

Спустившись во двор минут через двадцать, я убедился в этом лично. Щелкнув ногтем по стеклу приборной панели, я с тоской посмотрел на стрелку уровня топлива. Она лежала на ограничителе, мертвая, как надежды троцкистов.

— Что, Леонид Ильич, не заводится? — участливо спросил подошедший Устинов.

— Заводится-то она с полпинка, — мрачно буркнул я. — Только ехать ей не на чем. Бак сухой.

Я оглядел пустой двор. В 2024 году я бы просто заехал на заправку, купил кофе и залил полный бак 95-го. В 1934 году в Москве коммерческих АЗС не существовало как класса. Бензин был кровью государства, и распределялся он строго по лимитным книжкам.