Грешник - Симоне Сьерра - Страница 25

Теперь ее губы приоткрыты, и она смотрит не на меня, а на мои пальцы, лениво пощипывающие ее соски через футболку, как будто она никогда не представляла себе ничего подобного, как будто никогда не ощущала на своем теле мужской руки, большой и опытной.

– Но, – продолжаю я, опуская руку, и едва не кончаю при звуке ее разочарованного стона, – сначала нам нужно поговорить.

– Поговорить?

Я делаю шаг назад, затем еще один. Отдаляться от ее упругой груди с маленькими торчащими сосками мучительно больно, но это нужно сделать.

– Поговорить, – подтверждаю я. – Я почти отказался, Зенни, и единственная причина, по которой могу сказать «да», – мое обещание себе, что сделаю все правильно. Поэтому, пожалуйста, позволь мне сделать это правильно.

Она кивает. Однако от меня не ускользает, как она слегка ерзает на стуле, словно пытается унять боль между бедер, и я едва сдерживаюсь, чтобы не броситься к ней и не помочь в этом. Для этого понадобятся всего лишь два пальца прямо поверх ее джинсов. Два пальца и две минуты, и я заставил бы ее почувствовать себя намного лучше.

«Плохой Шон. Сосредоточься».

Слоеное тесто и разговор.

– И это будет выглядеть, как деловые переговоры? – спрашивает Зенни. – Тщательно изучим условия, написанные мелким шрифтом?

Вместо того чтобы ласками довести Зенни до оргазма, когда она, задыхаясь, выкрикнет мое имя, я снова беру скалку, скорее для того, чтобы чем-то занять руки (хотя смутно помню, что ужин все еще находится на разных стадиях приготовления).

– Именно это и было моей первой мыслью, – признаюсь я, раскатывая слоеное тесто. То, как ее глаза следят за моими предплечьями, пока я работаю скалкой, еще больше лишает самообладания. – Но дело в том, что, если вдуматься, деловые переговоры – это дерьмовая вещь. Их главной целью является выяснить, что ты можешь получить от другого человека, не дав ничего взамен. И я не хочу, чтобы у нас было именно так.

Кажется, мои слова как-то влияют на нее, потому что она поднимает на меня взгляд, и ее глаза светятся доверием, а на лице появляется некая настороженность. Ее противоречия – доверие и защитная броня, смелость и застенчивость – для меня как кошачья мята. Они проникают в те уголки сознания, о существовании которых я даже не подозревал, дергая за невидимые нити в груди, которые я не могу определить.

Она, черт возьми, очаровывает меня.

– Значит, не деловые переговоры, – говорит она.

– Нет, – отвечаю я, раскатывая тесто, и оно тут же рвется пополам, что заставляет Зенни смеяться. В шутку бросаю на нее хмурый взгляд, пока пытаюсь уложить кусочки теста в форму. – Не переговоры. Что скажешь о встрече и оказании паллиативной помощи вместо этого?

Она слегка наклоняет голову, ожидая продолжения, что я и делаю.

– Понятно, что мы собрались тут не потому, что умираем, но, когда моя мама была на приеме у врача, мне запомнилось то, как они говорили. – Овощи наконец-то поджарились, я отставляю в сторону форму с тестом и начинаю смешивать начинку. – Я думал, мама придет туда, и ей начнут рассказывать о болевом пороге, побочных эффектах и тому подобном, но вместо этого они обсуждали мамины цели и приоритеты. Что для нее важно в последние дни жизни. Как она представляет себе свою смерть.

Заливаю начинку в запеканку, накрываю ее, возможно, неготовым тестом и отправляю в духовку. Затем поворачиваюсь к Зенни, которая внимательно наблюдает за мной.

– Тебе тяжело было об этом слушать? – интересуется она. – О том, как твоя мама говорила о смерти?

Я до сих пор помню кабинет врача, не приемную, а настоящий кабинет, уставленный книгами и фотографиями его семьи.

«Я просто не хочу испытывать боль», – сказала мама, и ее голос дрогнул, когда мой отец закрыл лицо руками. Это все.

– Да, – ответил я. – Было тяжело. Но оно того стоило. Уверяю тебя, я не собирался переводить разговор на грустную тему онкологии, потому что речь о нас и о более веселых вещах.

– Так кто из нас врач, а кто пациент?

Продолжая разговор, я начинаю убирать наведенный бардак.

– Думаю, что каждый из нас и врач, и пациент. И то и другое одновременно. Нам нужно выяснить, что важно для каждого из нас, каковы наши приоритеты. И еще нам нужно поговорить о границах, о том, чего мы не будем делать и от чего не откажемся, а также обговорить прочие детали, например, наши графики и тому подобное. Будет неловко, и некоторые вещи могут показаться слишком личными для двух людей, которые не очень хорошо знают друг друга, как и в случае с врачом паллиативной помощи и его пациентом, но таким образом мы начинаем с важной для нас информации.

– Хорошо. – Она согласно кивает, но при этом сильно прикусывая внутреннюю сторону щеки. – Ты начнешь первым.

– Я первый. Ладно. – Я смотрю на нее, все еще отскребая что-то от столешницы. – Самое важное для меня – это обеспечить твою безопасность, – говорю ей. – Я пообещал это твоему брату, и кроме того, я… я не смогу спокойно жить, если обижу тебя. Не могу отрицать, что хочу этого, хочу тебя, но это не может быть достигнуто любой ценой.

Молчание. Ее глаза прикованы к моим, на шее пульсирует венка.

– Хорошо, – наконец шепчет она.

– Зенни, прежде чем мы продолжим, мне нужно знать… Ты девственница?

Она смотрит на потолок и моргает.

– Вроде того?

Я заканчиваю уборку, бросаю губку в раковину и наклоняюсь вперед, опираясь локтями на гранитную столешницу.

– Объясни, что значит «вроде того».

– Ну, наверное, я должна сказать, что думаю по поводу девственности. Это нечто субъективное, придуманное мужчинами как система контроля женщин. И еще это гетеронормативно и ограниченно. Почему определенные половые акты сохраняют девственность, а другие ее отнимают? Если, например, я использую фаллоимитатор каждую ночь, но ни разу не трахалась с мужчиной? Почему анальный секс не считается? А что, если бы я была с кем-то и проникновение было бы невозможно по ряду биологических, эмоциональных или личных причин, сделало бы это наш секс менее значимым? Я навсегда осталась бы девственницей?

Я открываю и закрываю рот, потеряв дар речи, и мне немного стыдно за то, что на самом деле никогда так серьезно не задумывался о понятии девственности.

– Если мы про общепринятое понимание девственности, в старших классах у меня был парень, и я решила заняться с ним сексом, но в какой-то момент передумала, он остановился, и на этом все закончилось.

Я замечаю, как легко Зенни может произносить такие слова, как «трахаться», когда говорит о чем-то гипотетическом, но когда речь заходит о ней и о реальной жизни, она использует выражение «половой акт».

Я решаю отложить это на потом и спрашиваю:

– Это происходило по обоюдному согласию?

Мне не нравится, как она колеблется, прежде чем кивнуть, но все-таки кивает. Медленно.

– Мы можем поговорить об этом более подробно? Я не буду настаивать, если ты предпочтешь оставить все в прошлом, но для целей твоего «исследования» было бы полезно узнать, что будет для тебя новым опытом, а что вызовет негативные ассоциации. – Под конец мои слова звучат больше как вопрос, потому что я действительно не хочу на нее давить. Но при этом хочу позаботиться о ней и познакомить с тем, что доставляет наслаждение, которого она еще не испытывала, а это значит, мне не помешает узнать о ее прошлом.

Зенни выдыхает, но вид у нее решительный, а не встревоженный.

– Да, мы можем поговорить об этом, мне просто неловко, как ты и предупреждал.

– Ты не будешь против, если я буду обнимать тебя, пока мы говорим об этом?

Она прикусывает губу, стараясь скрыть радость, промелькнувшую на лице.

– Нет, – тихо соглашается она. – Я не против.

Я обхожу кухонный островок и снова становлюсь между ее ног, но на этот раз лишь на мгновение. Затем подхватываю ее за бедра и несу к одному из диванов.

Она взвизгивает от удивления, но крепко сжимает ноги вокруг моей талии и обвивает руками за шею. И внезапно у меня возникает желание держать ее вот так вечно – в плену ее бедер, слегка возвышающуюся надо мной и смеющуюся.