Грешник - Симоне Сьерра - Страница 64

По ее щеке скатывается одинокая слеза и медленно скользит вдоль подбородка, падая на использованные бумажные полотенца.

– Ты такой же, как все остальные, – хрипло произносит она. – Как мои родители. Как мои учителя. Ты хочешь, чтобы у меня была любая другая жизнь, кроме той, которую я выбрала.

– Я просто хочу, чтобы была какая-то золотая середина, – возражаю я. Ее сравнение меня с другими людьми в ее жизни, которые подавляли ее, больно ранит. – Посмотри на моего брата! Ты все еще можешь служить Богу и…

– И что? Одновременно быть твоей шлюхой?

– Черт, Зенни, – чертыхаюсь я, теперь мне по-настоящему больно, и я по-настоящему зол. – Ты думаешь, это все, чего я хочу? Неужели моя любовь кажется тебе такой дешевой? Я хочу, чтобы ты стала моей женой.

– Нет, Шон, – возражает она, теперь уже плача в открытую. – Тебе просто нравится заниматься со мной сексом. Ты думаешь, что это любовь, но это не так.

Я забираю бумажные полотенца из ее рук и выбрасываю в мусорное ведро, потому что мне надоело смотреть на них, надоело смотреть на следы моей спермы в ее руках.

– Возможно, у меня и нет никакого опыта в любви, но вот что я знаю. Ты самый интересный человек, которого я когда-либо встречал, и я хочу провести с тобой остаток своей жизни. И если бы ты сказала мне прямо сейчас, что я никогда больше не смогу трахнуть тебя, я бы и глазом не моргнул, потому что я хочу не твое тело, а тебя.

Я возвращаюсь и тянусь к ней, просто не могу удержаться, потому что эти слезы, эти ее слезы, но она снова отшатывается назад, не позволяя мне прикоснуться к ней.

– Иди сюда, – велю я низким голосом.

– Ты не имеешь права изображать сейчас властного Шона, – говорит она. – Ни малейшего.

У меня возникает нехорошее предчувствие.

– Хотел бы я это сделать, – отчаянно говорю я. – Хотел бы приказать тебе остаться.

– Ты не имеешь права меня контролировать, – в ту же секунду возмущается она, решительно сжимая руки в кулаки.

– А ты не имеешь права отказываться от меня лишь потому, что я признался тебе в том, что ты и сама, скорее всего, знала!

– Я не могу это продолжать, – говорит Зенни со слезами в голосе и на лице. – Шон, я не выберу тебя. Я не могу. Это не входит в мои планы.

– Верно, – с горечью выдавливаю я. – Кто я по сравнению с Богом?

Она наклоняется, рывком хватает свою одежду.

– Это было ошибкой, – бормочет она. – Весь этот месяц был ошибкой.

– Значит, теперь ты просто списываешь меня со счетов? Собираешься бросить меня только потому, что возникли трудности?

Она поворачивается ко мне, ее наполненные слезами глаза сверкают.

– Я никогда в жизни ничего не бросала лишь потому, что возникали трудности. Я ухожу от тебя, потому что ты причиняешь мне боль. Потому что я считала тебя единственным человеком, который знает меня и понимает, чего я хочу, а теперь я знаю, что ты думаешь только о себе!

– Ты попросила меня сделать это именно потому, что я не понимаю, зачем ты это делаешь, – парирую я, наклоняясь к ней. – Ты не можешь расстраиваться из-за того, что я все еще не понимаю.

– Нет, – шепчет она, и ее голос становится тише. – Проблема в том, что ты понимаешь, но все равно хочешь, чтобы я была кем-то другим. И это хуже, чем вообще ничего не понимать.

Это заставляет меня замолчать быстрее, чем если бы мне сжали горло. Зенни натягивает рубашку и сарафан и надевает кроссовки.

– Я заскочу к тебе домой сегодня вечером, чтобы забрать свои вещи. Пожалуйста, не приезжай домой.

На какой-то короткий миг, одновременно крайне эгоистичный и, вероятно, справедливо задетый, я вспоминаю о том, что маму перевели в палату интенсивной терапии, и тут до меня доходит, что Зенни об этом не знает. Я не рассказал ей, не было подходящего момента, и я не хотел обременять ее этими новостями. А сейчас мне кажется, что должно быть правило, которое запрещает разбивать твое сердце, когда умирает твоя мама.

Только когда я открываю рот, чтобы сказать это, ничего не выходит. И не должно. Я не хочу, чтобы Зенни оставалась со мной из жалости. Не хочу, чтобы эта глубокая печаль висела над моей головой, как дамоклов меч, пока я жду, когда моей матери станет легче. Нет, лучше, если она не будет знать, что мама в реанимации, правильнее, если она сможет оставаться честной в данной ситуации, независимо от того, насколько сильно ее честность разрывает мне сердце.

– Зенни, пожалуйста, – умоляю я срывающимся голосом. – Подожди…

– Шон, это все равно должно было закончиться на следующей неделе, – говорит она, избегая встречаться со мной взглядом. – С таким же успехом мы можем сделать это сейчас.

– Это ничего не изменит, – говорю я. – Мою любовь к тебе. Просто скажи мне, пожалуйста, прежде чем уйдешь… ты меня любишь? Сможешь ли ты когда-нибудь полюбить меня?

На мгновение мне кажется, что она собирается ответить. Ее ресницы трепещут, дыхание перехватывает, а на лице отражается нежная тоска, надежда и боль.

Но потом выражение ее лица становится непроницаемым, все чувства гаснут, как свеча. Зенни протискивается мимо меня, не ответив, и я остаюсь на кухне, голый, одинокий и – впервые в жизни – совершенно убитый горем.

XXVIII

Когда я подъезжаю к фермерскому дому Эйдена, там практически нигде нет света, только единственное окно спальни наверху слабо светится в ночи. А так повсюду звезды. Темное небо усеяно миллиардами звезд, и когда я паркуюсь и выхожу из машины на летний теплый воздух, мне кажется, я почти понимаю, почему моему брату тут нравится. Словно попадаешь в другой мир, и прямо сейчас именно это мне и нужно.

Мои руки дрожат, когда пытаюсь нажать на кнопку блокировки на брелоке, и я заставляю себя остановиться и делаю глубокий вдох. Пахнет травой, ветром и Канзасом.

Никакого города. Никаких роз. Никакой Зенни.

Мне наконец удается закрыть машину и подняться на крыльцо. Я захожу в дом, воспользовавшись ключом, который Эйден прячет под вазоном с завядшими цветами. Возможно, это кажется нелепым, что я почти час ехал за город, чтобы воспользоваться душем моего брата и стырить у него что-нибудь из одежды, но Зенни попросила меня не появляться в квартире, и, хотя я Шон Белл, мне все равно совершенно некомфортно сидеть в реанимационной палате моей мамы и пахнуть сексом и растительным маслом.

Так что душ и чистая одежда.

Это буквально единственная мысль, которую я позволил себе с тех пор, как Зенни оставила меня голым на кухне приюта. Единственное решение, которое я позволил себе принять. Я погребен под обломками собственного творения, под разрушительной стеной своего гнева, любви и нужды, и я не могу дышать. Я не могу жить.

«Просто иди в душ. Вымойся, а потом поезжай в больницу. Не думай о ней, не думай о ней, не думай о ней…»

– Эйден? – зову я, бросая ключ на журнальный столик. Парень зарабатывает много денег, но он совершенно несобранный, чтобы тратить их на что-то нужное, например как следует обставить свой дом. Его журнальный столик сделан из сколоченных вместе деревянных ящиков, а диван – запятнанная громадина из его студенческой квартиры. Стены дома по-прежнему такие же белые, как в обычном фермерском доме, какими они были, когда он его купил.

– Эйден? – снова зову я, направляясь к лестнице. Я видел его машину на подъездной дорожке, но от Эйдена можно ожидать все, что хочешь. Он мог решить сгонять на такси в Канаду или отправиться опрокидывать коров дальше по дороге, с ним невозможно сказать наверняка. И в тот момент, когда я уже решил было, что его нет дома, загорается свет, и он выскакивает из коридора наверху, натягивая пижамные штаны. Его член колышется из стороны в сторону.

– О господи! – вскрикиваю я, прикрывая глаза рукой. – Почему, чувак? Ну почему?

– Что значит «почему», ты… ты домушник! – запинаясь восклицает он и топает вниз по лестнице. – Ты что, не слышал, что можно постучать? Не знаю, может быть, позвонить?

Я опускаю руку, предполагая, что уже безопасно, и тут Эйден останавливается на лестнице, глядя на меня.