К нам едет… Ревизор! (СИ) - Гуров Валерий Александрович - Страница 15

— Рубль — это много, — я пожал плечами. — За такую дорогу полтинник в самый раз.

Извозчик прищурился недовольно.

— Полтинник? Да вы, сударь, видно, шутить изволите. За полтинник я и с места не тронусь.

— Ну, не хотите, как хотите, — ответил я так же спокойно. — Время у нас есть, да и извозчиков тут достаточно.

Я нарочно оглянулся на остальных, и он это заметил. Во взгляде мужика мелькнуло сомнение, он поерзал на облучке, потом буркнул:

— Ну, ладно… семьдесят пять копеек. И то только из уважения.

Я сделал вид, будто раздумываю, затем покачал головой.

— Шестьдесят. И поедешь быстро, потому что человеку худо.

Извозчик взглянул на Алексея Михайловича, который стоял чуть поодаль, держась за стену и, видимо, понял, что торг дальше затягивать невыгодно. Махнул рукой.

— Ладно уж, садитесь. Домчим с ветерком.

Я помог ревизору подняться в пролетку, поддержал его под локоть, чувствуя, как он старается не показать слабости. Однако силы явно оставляли его. Усадив его осторожно, сам я устроился рядом.

— Трогай. И не тяни, братец, — бросил я извозчику.

Тот щелкнул кнутом над лошадиной спиной, подгоняя усталую конягу. Повозка дернулась с места и покатилась по неровной мостовой.

Глядя на проплывающие мимо лавки, заборы и серые фасады домов, я остро чувствовал одновременно и странность этого мира, и его пугающую, плотную реальность… Каждая мелочь, от скрипа колес до запаха конского пота, была отнюдь не декорацией, а частью жизни, в которую мне теперь предстояло вживаться.

Ехали молча. Алексей Михайлович сидел, опустив голову, одной рукой придерживая край сюртука, другой схватившись за борт пролетки. Я видел, что ему не только дурно телом, он до крайности обескуражен.

Лошадь мерно переступала по неровным доскам мостовой, рессоры поскрипывали. Наконец, ревизор тяжело вздохнул, и, не поднимая на меня глаз, заговорил:

— Вы у меня спрашивали… насчет отца…

Он будто собирался с силами, чтобы продолжить.

Но не успел произнести следующего слова, как коляску вдруг резко дернуло в сторону. Все произошло в одно мгновение: сначала послышался глухой треск, словно ломали сырую доску. Потом пролетка резко накренилась, и мы оба, не удержавшись, подались вперед.

Я успел инстинктивно схватить Алексея Михайловича за плечо и притянуть к себе, и тем самым удержал его, дабы он не вылетел через край. Еще секунда — и колесо, провалившееся в гнилую доску моста, с сухим хрустом переломилось, словно спичка. Вся повозка дернулась и встала.

Лошадь испуганно всхрапнула, задрала голову, дернула удила. Только резкий окрик извозчика да его натянутые поводья удержали её от того, чтобы рвануться в сторону.

Сердце у меня стучало где-то в горле, а у ревизора широко распахнулись глаза. В них застыло осознание того, насколько близко он только что оказался к серьезной беде. Он несколько раз судорожно вдохнул, словно проверяя, жив ли вообще, потом посмотрел на меня, и во взгляде повис немой вопрос: «Что это было?».

— Да что ты будешь делать… — послышался голос извозчика.

Дальше ехать было уже невозможно. Одно колесо повисло в воздухе, а ось перекосилась. Лошадь продолжала нервно переступать, будто чувствовала неладное. Сама пролетка выглядела так, словно любой следующий толчок мог разнести ее в доски и щепки.

Мы выбрались наружу, я снова поддержал Алексея Михайловича под руку, потому что ноги у него еще плохо слушались. Вместе с ним спустился на мостовую.

Извозчик стоял чуть поодаль, схватившись обеими руками за голову, и глядел на свою покалеченную повозку. Глядел, будто перед ним было не сломанное колесо, а погибший родственник. Все же для него это было не просто средство передвижения, а весь его хлеб.

— Пропала пролетка… птица моя… — сдавленно пробормотал он. — Да что ж это за напасть такая…

Алексей Михайлович огляделся, потом посмотрел на доски моста и на сломанное колесо. В его лице мелькнуло что-то похожее на догадку, смешанную с тревогой.

— Это… это же не покушение? — спросил он негромко, будто опасаясь, что само слово может навлечь беду.

Я медленно покачал головой.

— Нет, Алексей Михайлович, это не покушение. Это куда хуже. Это самый обыкновенный произвол, который мы с вами и должны пресекать.

Я подошел к пролому и присел, осматривая доску. Сверху она выглядела новёхонькой, даже следы рубанка еще угадывались. А вот снизу, где ее не видел ни один прохожий, древесина рассыпалась от прикосновения, превращаясь в темную труху. Я постучал по краю ногтем, и кусок отвалился сам.

— Посмотрите, — сказал я, показывая ревизору. — Сверху — как по учебнику, снизу только выгнившая пустота.

Ревизор долго молчал, глядя на это место.

— Я это зафиксирую, — сказал он твердо.

Извозчик же всё ходил вокруг своей покалеченной пролетки, трогал спицы, наклонялся к сломанной оси. Он словно надеялся, что если посмотреть внимательнее, то все это вдруг окажется дурным сном.

Не оказалось.

Дойдя, видно, в мыслях до этой точки, мужик с силой пнул уцелевшее колесо и зло выдохнул:

— Чинили, говорили… В бумагах у них всё поправлено, всё принято… — он махнул рукой в сердцах. — Сил никаких нет. Кто теперь мне чинить станет, а? Кто кормить будет, ежели я без ходу?

В голосе мужика сквозила усталость и отчаяние. Он знал, что остался с бедой один на один.

Я видел, как у ревизора дрогнули губы. Алексей нахмурился, но промолчал. Я же вытащил деньги и вручил их извозчику. Да, копейки, по сравнению с теми затратами, что ему теперь предстоят. Но всё же.

— Держи, любезный, — проговорил я, стараясь одним тоном немного его успокоить.

— Благодарствуйте, — пробормотал он, то ли не веря, то ли не совсем понимая, что это я ему даю.

Мы уже сделали несколько шагов прочь от моста, когда извозчик поспешно догнал нас, спотыкаясь о неровности настила. Запыхавшись, он заговорил торопливо, будто боялся, что сейчас мы уйдем и больше не будет и шанса высказаться.

— Простите, барин… не хотел я, не виноват… только ведь и вправду чинили, сколько разговоров было, сколько раз говорили, что пробоину заделали…

Он замялся, потом неожиданно опустился на колени прямо на грязные доски, от отчаяния.

— Вы бы порядок навели, — вырвалось у него. — Я ж знаю, господа проверяющие, за тем вы сюда и приехали. Помогите… сил нету больше.

Я шагнул к нему раньше, чем ревизор успел что-то сказать, и, взяв мужика под локоть, заставил подняться. Ни к чему было ему ещё унижаться перед нами.

— Вставай, — сказал я тихо. — Твоей вины тут нет.

Извозчик поднялся, тяжело дыша, а ревизор, постояв мгновение, заверил:

— Всё в порядке. Я… я сделаю всё возможное. Обещаю вам.

Я взглянул на Алексея. Затем повернулся к мужику и задал вопрос, который был важнее любых общих обещаний:

— Скажи, любезный, кто именно чинил мост? Кто принимал работу? У кого расписка, ведомость? Может, слышал?

Мужик почесал затылок, вспоминая.

— Купеческий гласный Фролов распоряжался, — сказал он. — А бумагу принимал писарь его Мерз… то бишь Морз…

— Мерзликин, — поправил я.

— Он самый! — выпалил извозчик. — Я сам видел, как подпись ставил.

Понятно.

Не успели отъехать от управы, как стали всплывать уже знакомые имена.

Я запомнил имена и чины. Перед нами был первый живой свидетель, и я отчетливо понимал, что такие люди в подобных историях нередко имеют свойство исчезать. Стоит только кому-то наверху узнать, что они слишком много видели и слишком прямо говорили.

Поэтому я объяснил извозчику, как связаться с нами, на тот случай если что-то пойдёт не так. Мужик покивал, запоминая.

— Господа хорошие, дай бог вам здоровья…

Дальше оставаться у моста было бессмысленно. Мы распрощались с извозчиком, и он еще долго стоял, глядя нам вслед и теребя в руках монету. А мы с Алексеем Михайловичем пошли пешком в сторону гостиницы.

Дорога шла между кривых заборов и покосившихся изб. Местами утопала в грязи так, что сапоги прилипали к земле с неприятным чавканьем. Я видел, как у обочины застряла телега с мешками, а двое мужиков беззлобно ругались, пытаясь вытолкнуть ее на твердое место.