К нам едет… Ревизор! (СИ) - Гуров Валерий Александрович - Страница 4

[СУБЪЕКТ]

Шустров Иннокентий Карпович. Городничий.

Характеристика: жестокий.

Ожидания: польза 30 / вред 70

Жестокий? Скорее, просто громкий… я опять не согласился с выводом.

Остальные в унисон кивнули.

Ефим положил папку на край стола и кивнул одному из сидящих. Тот уже держал перо. И уж очень уверенно поднёс его к руке ревизора.

А в следующий миг перед глазами вновь возникла карточка:

ШТАМП: СРОЧНО

[ПРАВОВАЯ ФИКСАЦИЯ]

Основание: Учреждение для управления губерний (1775),

Свод законов Российской империи, т. XIII — Врачебный устав.

Подпись ревизионного акта признаёт больницу исправной и наличие лекарств подтверждённым на момент проверки.

Недостача после подписи считается утратой ПОСЛЕ ревизии.

Ответственность уездного правления прекращается.

ОКНО ВНЕСЕНИЯ В ЖУРНАЛ ПРАВЛЕНИЯ: 00:02:37

До этого момента отсутствие хинина сохраняет силу для обвинения.

Строки легли так, как я всегда раскладывал проверку на бумаге: основание — последствие — срок. Моя «карта» вдруг оказалась не на столе и не в мыслях, а прямо спроецированной поверх происходящего.

Занятно… эта штука формулировала некий протокол: основание, срок, крайний элемент. И появился он лишь тогда, когда я уложил мысль в эту форму…

На мгновение у меня в глазах мелькнуло отражение света этих строк — и лекарь вдруг посмотрел на меня так, будто почувствовал что-то лишнее.

Хм, значит, эта штука не только мне видна. Или, по крайней мере, её можно учуять. Пользоваться ей — значит рисковать. Надо будет разобраться, как вообще работает эта штуковина.

Взгляд Ефима вновь небрежно скользнул по мне.

— Давай, чего глазами хлопаешь, братец, иди уже! — ядовито сказал он. — А то я согрешу и прикажу тебя высечь!

Мне стало ясно: ещё секунда — и перо коснётся бумаги. Я сдвинулся со своего места прежде. Тело всё ещё было словно бы чужим. И потому даже само движение далось тяжело, ноги подгибались. Однако привычка действовать быстро в критической ситуации сработала быстрее сомнений.

Картина сложилась сама собой.

Ревизор. Спайка. Подпись за препараты, которых нет.

Ирония, или, может, даже ехидство судьбы: именно сейчас, когда по бумагам хинин «имелся в полном объёме», он понадобился по-настоящему.

А помогать проверяющему никто не собирался. Мёртвый проверяющий — всё равно подпишет. Живой он ещё мог передумать. Даже доктор понимал, что здесь на самом деле происходит, но словно бы упирался в стену: лекарства нет и власть не у него.

— Руку убрал, — сказал я негромко, придвинувшись ближе к этим дельцам.

Перо зависло в воздухе, уже вложенное в руку пухлощёкого.

— Ты чего, дурень, лезешь, куда не просят? — раздражённо бросили в мою сторону.

Я не ответил. Уже опустился на колени рядом с лежащим, аккуратно повернул его голову набок. Голова мотнулась, дыхание сорвалось было совсем, но через секунду воздух всё-таки пошёл — тяжело, рвано, будто сквозь узкую щель. Я подложил под грудь свернутое полотенце, чтобы он не заваливался обратно на живот.

— Воды, — сказал я коротко. — Холодной.

Плеснули сразу, не целясь. Холод ударил по лицу ревизора. Я прижал мокрое полотенце к груди, второй рукой приподнял ему ноги, чтобы прилило к груди, к голове. Тело дёрнулось ещё раз — уже слабее, без прежней ярости. Хрип тоже стал ровнее.

Я наклонился ниже, вслушиваясь, чувствуя ладонью редкий, слабый пульс под кожей. Он бился неровно, но не исчезал.

Ревизор всё ещё не приходил в себя. Глаза оставались закрытыми, лицо — тяжёлым, налитым кровью. Но он дышал, и этого сейчас было достаточно.

Я выпрямился медленно, не отводя взгляда от лежащего. В бане повисла тишина — никто не мог понять, что это я делаю. Ясно было одно: привычный ход вещей дал трещину.

— Ты чего тут раскомандовался? — наконец, недовольно бросил Ефим Александрович. — Это не твоё дело.

Я не ответил сразу. Посмотрел на лежащего ревизора — на грудь, которая поднималась рывками, на мокрое полотенце и его судорожно сведённые пальцы. Он всё ещё был на грани…

— У него приступ, — я поднял взгляд на Ефима. — Пока он в таком состоянии, никакой подписи не будет.

Я видел, как меняется выражение лиц чиновников. Не из жалости, нет — в их глазах был только голый расчёт. Чиновники начали понимать, что ситуация окончательно выходит из-под контроля.

— Да ты в своём ли уме? — повысил голос другой мужик, которого назвали Петром Ильичом. — Ты вообще понимаешь, где находишься и с кем?

Я перевел на него взгляд.

— Понимаю, — ответил я. — И вы тоже понимаете.

Те, конечно, не смирились, не умолкли. Попробовали взять напором. Заговорили разом — про порядок, полномочия, про то, что «сами разберутся» и «не в первый раз». Говорили громче, чем нужно, словно если орать и визжать, то можно повернуть всё обратно, в привычную колею.

Я дал им накричаться.

— Если ему станет хуже, — сказал я, когда гомон стих сам собой, — отвечать будете вы. Все, кто здесь был.

— Угрожаешь? — процедили сквозь зубы.

Я покачал головой.

— Нет. Я объясняю.

Ефим усмехнулся, но усмешка вышла кривой. Все смотрели на неподвижного ревизора. На то, как он дышит и медленно, тяжело возвращается к жизни, которую у него почти забрали.

Мужчины начали переглядываться. Доктор шумно выдохнул и сел обратно на лавку, уставившись в стол. Возражать больше не стали. Контроль сейчас не нужно было удерживать силой. Он держался сам — исключительно на страхе последствий.

— Ему нужна кровать, — отрезал я. — И немедленно.

На этот раз не возразили вовсе.

— Иван! — рявкнул Ефим.

В проходе тут же появился мужик с простоватым выражением лица. Ефим коротко объяснил ему задачу — Иван кивнул и исчез в дверном проеме. Вскоре вернулся с еще одним кряжистым мужичком.

Ревизора подняли осторожно. Мужиком он был тяжёлым, да и обмяк основательно, но дышал уже ровнее и глубже. Алексея понесли к выходу.

— Мы с ним, — попытались было сказать сзади. — Поможем.

Я даже не обернулся.

— Не надо, — ответил я. — Уже помогли.

Дверь закрылась за нами, отрезая баню вместе с её жаром, запахами и недоговорённостями.

Ночной воздух ударил в лицо холодом, резким после банного жара. Ревизора вынесли осторожно, неловко, будто вместо человека несли тяжёлый мешок, который боятся уронить.

Алексей дышал уже не так поверхностно, глубже, чем раньше, но каждый вдох мужчине давался с усилием. Лет ему действительно было совсем немного, на больше двадцати пяти точно.

Не то чтобы безусый отрок, но и не зрелый муж.

— Аккуратнее, — сказал я негромко. — Голову держите ровно.

Двор был пуст. Фонари здесь горели тускло, а свет ложился неровными пятнами. На лавке поодаль валялась смятая газета. Я зацепился взглядом за крупное заглавие ведомостей, там стояла дата. 1864 год… Я перечитал ещё раз — значит, я нахожусь в 19-м веке. Вот откуда весь антураж.

Кто-то из чиновников вышел следом, остановился на пороге, словно раздумывая, стоит ли идти дальше.

— Мы бы… — начал он неуверенно. — Может, с вами? Вдруг понадобится…

Я ничего не ответил. Его взгляд наткнулся на сероватое лицо ревизора и судорожно поднимающуюся грудь. Возражать этот мужчина не стал.

Мы шли молча. Внутри двухэтажного особняка прошли до конца коридора и открыли дверь в комнату, подальше от лестницы и шума. Внутри было прохладно, темно и тихо. Совсем другое пространство.

Ревизора уложили на кровать. Я сам поправил подушку, повернул голову набок, убедился, что дыхание не сбилось. Только после этого выпрямился.

— Воду оставьте, — сказал я мужикам. — И выходите.

Они переглянулись, но спорить не стали. Дверь закрылась, щёлкнул замок. Коридорные шаги быстро стихли.

Мы с Алексеем остались вдвоём.

Ревизор лежал неподвижно, но уже не так беспомощно, как в бане. Уже не казалось, что он покинул этот мир, а можно было подумать, что просто спит. Лицо оставалось налитым кровью, но паузы между вдохами стали короче. Алексей был всё ещё слаб и едва балансировал на грани, и всё же теперь эта грань от него словно бы отодвинулась.