К нам едет… Ревизор! (СИ) - Гуров Валерий Александрович - Страница 6

Я посмотрел на него. Он был прав. Здесь это решалось так же буднично, как выдача ведомости.

— Вы хотите, чтобы я стал вам костылём?

— Я хочу, чтобы вы вытащили меня из петли, — хрипло сказал он и вдруг потер ладонью глаза, как мальчишка, который до последнего держался «по-взрослому».

Голос его дрогнул. Алексей быстро, зло вытер глаза рукавом — так, будто хотел стереть вместе со слезами сам факт слабости.

— Я не справлюсь один. Я не понимаю, как это делается, — признался он. — а они понимают. Они… слишком сведущи против меня.

Я не ответил сразу. Дал паузу намеренно — чтобы он прожил своё решение до конца и понял цену.

— Я помогу не вам, — сказал я, наконец. — Я помогу делу. Но с этого момента вы делаете, что я говорю. Без гордости и обид, а еще без «папеньки». Понял?

Алексей кивнул быстро, почти судорожно, вытирая лицо рукавом.

— Понял. Я понял.

И только тогда, по тому, как он это сказал, я понял, что система не ошибалась. Нет, похоже, она не описывала людей такими, какими они казались на первый взгляд.

Скорее всего, она показывала, какими люди станут, когда дойдут до своего предела. И этот ревизор передо мной, при всех своих недостатках, действительно был человеком решительным…

Глава 3

Комната, в которую нас определили на ночлег, была тесной и тёплой. Правда, не потому, что хозяева уж так щедры, просто печь тут натопили еще с вечера.

В углу стояла кровать с высокой периной, рядом — умывальник на треноге и кувшин, накрытый полотенцем, чтобы вода за ночь не набрала пыли.

От оконных рам тянуло сыростью и дымком из дворовой кухни.

Алексей Михайлович ходил взад-вперёд, словно боялся остановиться и услышать собственные мысли. Руки он держал за спиной, пальцы сцеплял то крепче, то слабее. По этой мелочи было видно, что он не просто нервничал — он боролся с собой.

На ревизоре был домашний халат поверх рубахи, ворот расстёгнут, а на шее блестела влажная полоса — то ли пот после припадка, то ли вода, которой я его обтирал, покуда он приходил в себя. Сон ему был нужен как воздух, но ему не спалось.

— А может, не надо? — вырвалось у него наконец.

Я не поднял головы. Я уже сидел за столом, придвинув к себе лист так, чтобы свет от свечи ложился ровно, и даже обмакнул перо в чернила. Перо шло тяжело и непривычно. Здесь каждая буква требовала дисциплины, как строевой шаг. Сначала рука упрямилась, хотела привычно ускориться, словно держала шариковую ручку, но я заставил пальцы поймать ритм — нажим, пауза, линия — и только тогда перо послушно потянуло чернильную нитку по бумаге.

— Надо, Федя, надо, — сказал я.

Алексей остановился на середине комнаты, будто наткнулся на невидимую преграду, и повернулся ко мне.

— Ну я ведь не Федя… — выдохнул он.

— Не Федя, — легко согласился я, не отрывая глаз от бумаги. — Именно поэтому и надо.

Я не стал раскладывать всё по полочкам: подробности делают страх изобретательнее. Но одну вещь я держал перед глазами ясно, как линию на прицеле. Если через неделю всё уйдёт курьером «как проверено», то уездной город получит «щит». Ну а мы получим… нет, не скандал и не шум, которых ревизор боялся. Мы получим собственноручную роспись в бессилии.

Ревизор махнул полой халата и остановился у окна.

— Ох, ничем хорошим это не закончится, — заговорил он. — Если запрос будет жёстким, как вы того хотите, они точно начнут давить на меня. Попытаются учинить мне… дискредитацию.

Слово он произнёс особенно, как будто проверил его на языке и убедился, что оно подходит. Или, может, даже надеялся, что я такое слово не пойму.

Я продолжал выводить первые строки.

— Я напомню вам, Алексей Михайлович: запрос — это ваше право, — обозначил я. — И если они на него не ответят, то сами тем и подтвердят свою вину.

Ревизор остановился, шумно выдохнул и посмотрел на меня так, будто хотел возразить. Но не мог подобрать слова, которые бы не превратились в признание собственной слабости.

Я продолжил писать. Для меня ситуация была ясна до предела. Этот запрос был только лишь пробным ударом по системе. Мне нужна была их реакция прежде, чем я начну планировать дальнейшие шаги. До того, как они успеют переупаковать реальность под новую легенду, где ревизор «сам виноват», «сам выпил» и «к делу не годен».

Алексей Михайлович вдруг остановился и начал жевать губу. Он стоял молча несколько секунд, и в этой паузе слышно было, как потрескивает фитиль.

— Сергей Иванович, вы же понимаете, что плохо будет не только мне? — начал он, подбирая слова.

Бумага была плотная, с чуть заметной желтизной, и чернила впитывались в неё не сразу. Каждая буква требовала терпения, и в этом медленном, даже и упрямом, но последовательном движении было что-то успокаивающее.

— Вы о чём? — уточнил я и вывел очередную букву.

Алексей Михайлович подошёл ближе, опёрся ладонями о край стола, и я заметил, как побелели его пальцы на потёртом дереве. Он стоял слишком близко, так, что я ощущал его дыхание. И запах перегара.

— Они вполне могут попытаться убрать свидетелей, — вырвалось у ревизора.

Я чуть задержал перо над бумагой.

— Кого именно? — спросил я. — Доктора? Слугу? Назовите живого человека, которого вы завтра не досчитаетесь.

Алексей Михайлович замолчал.

Сколько раз в другой жизни я слышал подобные слова. Слышал, а иногда и видел, как угрозы перестают быть словами и становятся действиями.

Я не показал этого на лице. Внешне я остался тем же спокойным писарем, который выводит буквы, и не более. Но внутри его фраза уже разложилась на простую и знакомую цепь: свидетель исчезает — факт растворяется — бумага остаётся чистой — печать ставится без препятствий.

Такую цепочку мы должны прервать.

— Ну, Алексей Михайлович, попытка — не пытка, — сухо ответил я.

— Вы так говорите, а я, между прочим, за свою жизнь боюсь, — признался ревизор, в голосе появилась усталость. — Они могут попытаться убрать самого меня. Это не «где-то там». Я уже видел примеры…

Я поднял на него взгляд.

— Они не будут бить в вас, — заверил я. — Будьте тут покойны. Они будут бить в ваше доброе имя. Вас, Алексей Михайлович, живым проще вывести из игры, чем мёртвым.

— Как вас понимать? — озадачился он.

— Мёртвый ревизор — это шум, — охотно пояснил я, — а это никому не нужно. А вот «пьяный», «к службе негодный», который «не справился с обязанностями»… Если же вы сейчас отступите, то останетесь без защиты вообще. Подписанный запрос — это не провокация с нашей стороны. Мы этой бумагой бросаем якорь, Алексей Михайлович. Отправим, и трогать вас становится опасно уже им.

Я повёл пером над листом, подкрепляя свои доводы о том, что нам бы поторопиться, а не сомневаться. Ревизор отвёл взгляд.

— Опасно, только если запрос дойдёт до адресата. А если…. потеряется? Случайно, — прошептал он. — Если, опять же случайно, вы его не зарегистрируете?

Я лишь усмехнулся уголком рта.

— Стесняюсь спросить, зачем вы тогда на такую службу пошли, — поинтересовался я, снова принимаясь аккуратно писать. — С таким воображением вам бы в литераторы, Алексей Михайлович, да романы сочинять.

Он всплеснул руками, и халат на нём распахнулся шире, показав мятую рубаху.

— Вы так говорите, будто у меня был выбор, — вырвалось у него. — Просто вы… вы не до конца понимаете, насколько серьёзные здесь дела творятся.

Алексей замолчал на полуслове, будто прикусил язык. Замялся, отвернулся к окну, к тёмному стеклу, в котором отражалась свеча и его собственное изможденное после происшедшего лицо.

— Потому что… — начал ревизор и тут же осёкся, споткнувшись о собственные слова. — Там, наверху… любят, когда всё тихо.

Он не не назвал ни одной фамилии, но мне этого и не требовалось. Я услышал всё между строк: слишком ровный, будто бы выученный и отрепетированный страх. Причем направленный отнюдь не на уездных чиновников. Кому-то «наверху» был нужен красивый итог.